Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 89 – Виктория Кузьмина

Наши пути изредка пересекались по вечерам, но мы не разговаривали. Он бросал на меня короткий, оценивающий взгляд, словно проверяя сохранность своего имущества, а я отводила глаза, чувствуя, как под его взглядом закипает смесь страха и злости.

Единственным неизменным, тёплым и живым лучом в этом каменном мешке был Пушок. Каждую ночь, стоило мне лечь в кровать и потушить свет, дверь в комнату бесшумно приоткрылась, и в щелке появлялась его белая, массивная голова. Он неслышно подходил, тяжёлым прыжкомзапрыгивал на край кровати, несколько раз кружился на месте, утаптывая невидимое гнездо, и с глухим, довольным вздохом укладывался рядом, прижимаясь горячим боком к моим ногам.

Его присутствие было странным утешением. В его молчаливой преданности не было ни оценки, ни требования. Но днём его след простывал. Исчезал. И мне стало до мучительности интересно: куда Бестужев уводит его на целый день?

В понедельник утром, когда мы молча ехали в институт, этот вопрос вертелся у меня в голове навязчивой мелодией. Я сидела, сжавшись у окна, предварительно обрызганная тем самым аэрозолем-«призраком», и украдкой наблюдала за Сириусом.

Его профиль был отточен и холоден, взгляд устремлён на дорогу, но в нём читалась какая-то отстранённость, будто он был где-то далеко, в своих тёмных, оборотничьих делах.

Машина, к моему ужасу, не направилась на дальнюю парковку. Вместо этого Бестужев с привычной для него наглостью припарковался прямо у главного входа, на самом виду, где в это утро кипела студенческая жизнь.

Десятки глаз тут же уставились на знакомый чёрный автомобиль. Я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Черт побери, он словно нарочно! Он что, не понимает, что этим только подливает масла в огонь, выставляя меня напоказ, как трофей? Но ему, похоже, было абсолютно плевать. Он выключил двигатель, и в наступившей тишине его равнодушие показалось мне последней каплей.

Злость, горькая и отчаянная, придала мне смелости. Пока он вытаскивал ключи из замка зажигания, я повернулась к нему.

— Скажи мне, — голос мой прозвучал громче, чем я планировала, — а куда ты уводишь Пушка на целый день?

Бестужев замер. Его пальцы сжимали ключ. Он медленно, очень медленно развернул ко мне голову, и его брови поползли вниз, образуя сердитую складку.

— Какого Пушка? — его голос был ровным, но в нём послышался лёгкий, опасный подтекст непонимания.

Я смотрела на него, чувствуя, как нарастает раздражение. Неужели он притворяется?

— Ну, собака твоя! Белая, большая, такая… — я описала руками смутный овал в воздухе. — Кстати, какая у неё порода?

Он замер снова, и на этот раз его лицо стало совершенно непроницаемым, будто он силился разгадать сложнейшую загадку. Молчание затянулось.

— Почему Пушок? — наконец просипел он, и его голос звучал хрипло, почтисдавленно.

Вопрос был настолько неожиданным и глупым, что я на секунду опешила.

— А что? Ведь и правда, почему Пушок? — пробормотала я, чувствуя, как глупею на глазах. — Наверное… потому что он пушистый. Мягкий. И… добрый.

Сириус фыркнул. Коротко, беззвучно. Но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое. Не ярость, а скорее крайнее изумление, смешанное с чем-то ещё, что я не могла определить.

— Днём у Пушка дела поважнее, — наконец произнёс он, отворачиваясь и глядя в лобовое стекло. Потом его взгляд снова вернулся ко мне, острый и пронзительный. — Как ты вообще его увидела?