Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 61 – Виктория Кузьмина

Кирилл бросился к ней, опустился на колени, обнял за плечи, пытаясьуспокоить, прижать к себе. Его лицо было искажено яростью и болью за сестру. Он развернулся к Волкову и сквозь зубы прошипел — нет между вами никаких отношений! Я не дурак! Ты просто спишь с ней за деньги! А ей деться некуда!

После этих слов Алина заплакала ещё более горько издали произнесла- Папа... он просил... Позаботиться о Комиссаре, у меня ведь больше никого….Он мой последний... последний...

Кирилл гладил ее по спине, шепча что-то успокаивающее, не обращая больше внимания на Волкова.

Волков стоял над ними, как грозовая туча. Его лицо, еще секунду назад искаженное яростью, стало каменным. Он смотрел на рыдающую Алину, сжатую в комок страдания на полу своей же квартиры. Она впервые плакала при нем… Слушал ее сдавленные слова: «Ты просто спишь с ней за деньги! А ей деться некуда!.. папа просил... последний...» Он слышал крик Кирилла: «Насилие!»

И вдруг... его пронзило. Не ревность. Не злость. Что-то острое и холодное. Как воспоминание. Он виделсебя. Маленького, затравленного пацаненка в подворотне, после того как отчим "воспитывал" его ремнем. Он тоже плакал так. Беззвучно, до рвоты, от бессилия и ненависти. Он продавал свою душу за силу тогда. А она... продавала тело за спасение последней связи с отцом.

«Когда ей пять лет было... отец попал в аварию... мать ушла... оставила её...» — вспомнил строчки из досье, что на неё собрали за день. Брошенная. Как он. Только он выбрал путь кулаков и ярости. Она — путь тихой жертвенности.

Он не сказал больше ни слова. Развернулся. Его тяжелые шаги гулко отдались в прихожей. Дверь открылась и захлопнулась. Машина завелась и рванула с места.

В квартире остались только всхлипывания Алины, тяжелое дыхание Кирилла и гулкая, оглушительная тишина, оставленная Волковым. Тишина, в которой висели его последние слова:«Мы встречаемся... Я имею право...»— и рыдания женщины, которую он сломал.

После того как захлопнулась дверь, тишина упала на квартиру, как покрывало. Густая, вязкая, враждебная. Алина долго стояла в коридоре, обхватив себя за плечи, будто надеялась, что так сможет удержать собственное тело от распада. Где-то в комнате Кирилл тяжело дышал, не двигаясь. Но она не могла к нему подойти. Не сейчас. Внутри что-то трещало, ломалось с мерзким скрипом — как будто сердце не просто болело, а медленно осыпалось по частям.

Она пошла в ванную. Открыла кран, подставила руки под холодную воду. В лицо хлынуло ледяное пробуждение, но оно не помогло. Зеркало отразило кого-то чужого: лицо белое, как мел, глаза ввалились, губы — будто потеряли цвет. Синяк под глазом стал темнее, глубже, как метка. Не физическая — метка на коже памяти. Как я теперь смотреть своему брату в глаза, когда он знает, что оно продалась за деньги он обо всём догадался. Ей было стыдно.

Утром Кирилл сварил макароны. Поставил тарелку перед ней, сел напротив. Ни слова, ни вопроса. Только ложка, скребущая по дну. Его взгляд был усталым, напряжённым, но в нём не было осуждения. Только ожидание. Спокойное, братское.

— Ты в безопасности, — сказал он, когда они молча доели. — Пока я рядом, ты в безопасности. Пусть я не такой сильный как он, но тоже кое-что умею. По крайней мере орать как резаный что сюда все соседи сбегутся, — сказал парень и усмехнулся весёлый мальчишеской улыбкой