Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 82 – Барбара Мертц

Так она и сделала, и как только Эмерсон узнал о случившемся, он вышел из гробницы и отчитал Абдуллу, после чего тот надулся, а затем послал Селима попросить у Сайруса его экипаж, на что Абдулла разразился руганью.

– На сегодня мы закончили, – заявил Эмерсон тоном, не терпящим возражений. – Иди домой и отдохни, упрямый старый негодяй.

– К чему всё это? – трагически воскликнул Абдулла. – Я стар и никому не нужен. Печально кончать жизнь, валяясь на солнце, как беззубый младенец

Дауд взял его за руку. Мы смотрели, как они медленно уходят, и Абдулла раздражённо толкает Дауда.

– Что, чёрт возьми, мне с ним делать? – воскликнул Эмерсон. – Однажды он упадёт замертво, и это будет моя вина.

– Возможно, он бы предпочёл именно это, – ответила Нефрет. – А вы бы не хотели?

Встревоженное лицо Эмерсона смягчилось, и он нежно обнял её.

– Ты очень мудра для такого юного создания, дорогая. Что ты ему дала?

– Я знала, что он потеряет или выбросит таблетки нитроглицерина, которые я ему дала, поэтому взяла с собой новую упаковку. Я всегда ношу их с собой.

К тому времени, как мы добрались, мальчики уже вернулись домой, и когда Нефрет сказала, что хочет поехать в Гурнах и убедиться, что с Абдуллой всё в порядке, они поехали с ней.

Из рукописи H:

Дом, один из самых больших в Гурнахе, находился на полпути к вершине холма, рядом с гробницей Ра-мосе^[131]. Абдулла жил в нём со своим племянником Даудом и его женой Кадиджей, высокой седовласой женщиной с тёмно-коричневой кожей и почти такой же впечатляющей мускулатурой, как у Дауда. Нефрет утверждала, что она была очень интересной собеседницей с прекрасным чувством юмора, но Рамзесу приходилось верить ей на слово, поскольку Кадиджа в его присутствии никогда не снимала чадру и не произносила ничего, кроме приветствий, да и то шёпотом.

Им пришлось делать вид, что они зашли поболтать, пока выгуливали лошадей. Кадиджа подала им по чашке тёмного сладкого чая и удалилась в угол. Нефрет некоторое время молча наблюдала за Абдуллой, а затем присоединилась к Кадидже, и между ними завязался приглушённый разговор, прерываемый мелодичным смехом Нефрет.

Они ушли, так и не затронув неприятную тему здоровья Абдуллы. Выйдя на улицу, Давид с тревогой сказал:

– Он выглядит лучше, но у него наверняка будут ещё приступы. Что будет, если тебя с лекарством не окажется рядом?

– Я дала Кадидже запас и сказала, на что обратить внимание. Она проследит, чтобы он принял лекарство.

– Силы-то у неё для этого хватит, – согласился Рамзес. – Но хватит ли у неё воли?

– Конечно. Она очень умная женщина. Она рассказала мне презабавную историю о… – Нефрет рассмеялась. – Ну, пожалуй, это не для нежных мужских ушей.

Было ещё рано, поэтому по предложению Давида они прогулялись по деревне – как он выразился с несвойственной ему иронией, «чтобы вспомнить места моей юности». Дом, где он провёл столько злополучных лет, будучи учеником фальсификатора древностей, перешёл в руки двоюродного брата Абд эль-Хамеда, который занимался тем же ремеслом. Теоретически мастерская производила копии, которые и продавались как таковые, но все знали, что этот бизнес – лишь прикрытие для производства подделок.^[132]

– Он не так хорош, как мой покойный и неоплаканный хозяин, – рассказывал Давид. – Я видел несколько его подделок в антикварных лавках, и они настолько плохи, что купить их может только самый доверчивый турист. Держу пари, что в половине крупнейших музеев мира найдутся репродукции Абд эль-Хамеда.