Книга Гленнкилл: следствие ведут овцы, страница 67 – Леони Свонн

– Это ты? – спросил он.

Отелло молчал. Внезапно Бог выпрыгнул из своего ящика и резко дернул занавес. Отелло в лицо ударил лунный свет. Мгновение они стояли не шелохнувшись. Затем Отелло заревел, и жуткий воинственный рык эхом раздался по залу.

Длинноносый издал тонкий, визглявый звук. Он побежал меж скамей, споткнулся, вновь поднялся на ноги, неуклюже перепрыгнул через металлическую подставку со свечами и скрылся за маленькой дверью, откуда пришел. Отелло довольно смотрел ему вслед.

Когда Отелло уходил из дома Божьего, рядом с ним вновь бежали две овечьи тени, а длинная и очень бледная скакала перед ним. Но ночные птицы на деревьях видели нечто странное, нечто, до основания разрушающее световую симметрию. Ведь была еще четвертая тень, и она на некотором расстоянии скакала за спиной Отелло. Очень лохматая тень с длинными закрученными рогами.

* * *

Как облака, сытые и безмятежные, как облака, сладко пахнущие многообразием юности, они паслись в утренних сумерках. Ничего не подозревая о ночи, расстелившейся по траве. Под дольменом она еще осталась, эти глаза, как мертвые звезды на костях, – неудивительно, что они не блестели. Он знал, что дольмен построен для смерти, пастуший фургон смерти, без колес, разумеется, ведь смерть умеет ждать. Там раздавался монотонный распев тухлых клыков. Чтобы доказать терпеливость смерти, лопата не нужна.

По ту сторону дольмена паслась молодежь, свои, молодежь с сильными суставами и бурлящей радостью в животе, но такая глупая, такая глупая, что за это счастье их можно было лишь пожалеть. По ту сторону дольмена был выгон, которого быть не могло, – возвращение. Он искал его по всему свету. Под гладкими камнями, за спиной у ветра, в глазах ночных птиц и в тихих водах прудов. Там он встречал лишь самого себя, и это общество его быстро утомило – раз уж он не мог найти возвращение. Возвращение было тропой. Он все это время носил ее с собой, но лишь на кончиках волос, где ее холодил дождь, где щекотало, а он не замечал. Слишком много паразитов в шерсти, и сложно отличить возвращение от одного из них.

«Путь назад всегда важнее», – шептала листва. Она повсюду рассказывала одно и то же, и ей можно было верить, этой душистой, дышащей шерсти мира, пусть она всегда исчезала, убегая от коричневого. Но когда воздух начинал пахнуть холодным дымом, когда улетали ласточки, когда наступали темные дни, коричневое все-таки начинало стелиться по земле. Нужно было следить, чтобы оно не цеплялось к копытам и не ползло по ногам, как маленькие пауки. Ноги зудели, не нужно думать о пауках. Они пытались остудить сердце, заползали ему в нос. Листва оказалась права. Даже когда улетали ласточки, она шептала из живой изгороди, из кустов остролиста, из ненасытного плюща в подлеске, из молодых сосенок и его собственной зябкой души: «Путь назад всегда важнее». И он всем им верил. Он верил и воронам, которые спасали его спину от паразитов, но не трогали возвращение. Черные крылья на спине, колючие блестящие глаза. Ведь даже ласточки возвращались назад вместе с листвой.

И вот дорога свернулась, как мокрица, остался всего один шаг. За этим шагом паслись они, похожие на облачка зимнего дыхания, теплые и живые в пустом мире. Он увидел среди них Черного, со свирепой душой и множеством ран под шерстью. Черный теперь был своим. Кто мог сделать так, чтобы кто-то стал своим? Джордж так умел, объединять и разъединять, лучше, чем любая овчарка. Джордж смог бы загнать его, всех разбредшихся овец прямо к возвращению. Но Джордж заглянул слишком глубоко под дольмен. По камням и по ногам. Он увидел того, кто был как отражение в зеркально-гладкой воде, и видел, как шерсть на животе беспомощно обвисла. Но рога были извилистыми, как тропа, закрученными и гордыми, как его собственные.