Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 38 – Людмила Вовченко

К вечеру Елизавета оказалась у Екатерины.

Будуар был тёплый, пахнущий воском, духами и чем-тоочень женским — властью, которая умеет быть мягкой. Екатерина сидела в кресле, расправив руки, словно готовилась принять поклон мира. На коленях у неё устроилась та самая болонка — теперь уже с бантом, и от этого Екатерина выглядела ещё более довольной.

— Ах! — воскликнула она, увидев собачку и рассмеялась так, что смех её разлетелся по комнате, как звон. — Да она… да она теперь как маленькая принцесса!

Она гладила её, щекотала подбородок, и собачка, наглая минуту назад, тут же превратилась в нежное существо.

— Потешная, — сказала Екатерина и посмотрела на Елизавету с настоящим удовольствием. — Вы не просто волосы умеете укладывать, милочка. Вы умеете укладывать… настроение.

— Ваше величество, — Елизавета сделала лёгкий поклон, — это потому что у меня хороший материал.

Екатерина засмеялась снова.

— Вот! Вот за это я вас и люблю. Вы льстите так, что это не гадко, а приятно. Лесток, — она повернула голову.

И тут, как тень из угла, выступил Лесток — врач, сухой, внимательный, с лицом человека, который видел слишком много боли и слишком мало благодарности. Он поклонился коротко, глаза его скользнули по Елизавете — оценивающе, почти подозрительно.

— Лесток, — сказала Екатерина, — госпожа Оболенская говорит, что мои ноги можно сделать мягче, чем у младенца. Представляете?

— Представляю, — холодно ответил Лесток. — Но не верю.

Елизавета улыбнулась.

— А вы попробуйте, — сказала она вежливо. — Ванночка. Тёплая вода. Соль. Травы. Лаванда или ромашка. А потом крем — натуральный, без того, что вы обычно называете «порошок неизвестного происхождения».

Лесток нахмурился.

— Вы учились у лекарей?

— Я училась у женщин, — ответила Елизавета. — А женщины — это университет выживания.

Екатерина хлопнула в ладони.

— Вот! Вот! Слышите? — она посмотрела на Лестока. — Не ворчите. Сделайте мне ванночку. И пусть она будет… как у младенца.

Лесток сжал губы, но кивнул.

Елизавета мысленно улыбнулась: первый контакт. Не в лоб. Не спором. А через то, что Екатерина любит больше всего — удовольствие, превращённое в власть.

Когда Елизавета уходила, Екатерина окликнула её:

— Оболенская!

— Да, ваше величество?

— Если вы сделаете так, что маскарад будет лучшим за последние годы… — Екатерина прищурилась и улыбнулась.— Я сделаю так, что вам будет где работать. Долго. И без дрожи.

Елизавета поклонилась ниже.

— Тогда я сделаю, ваше величество, так, что вам будут завидовать даже те, кто уже умер.

Екатерина расхохоталась.

И этот смех Елизавета унесла с собой в холодную ночь Петербурга — как огонь в ладонях. Потому что теперь это было не просто выживание. Это была игра. И в этой игре она впервые за долгое время чувствовала себя… на своём месте.

Ночь после визита к Екатерине была странной. Не тревожной — именно странной, как бывает, когда мир вдруг перестаёт быть хаотичным и начинает складываться в узор, который ты ещё не умеешь читать, но уже чувствуешь кожей.

Елизавета не спала долго. Лежала, глядя в потолок апартаментов, слушала, как за стенами стихает город, как редкие экипажи цокают по камню, как где-то далеко перекликается караул. Петербург ночью был другим — не парадным, а честным. В этом честном Петербурге ей вдруг стало спокойно.