Книга Безнадежные, страница 26 – Татьяна Семакова

— Ты передумаешь, — глухо хрипит он, наклоняясь к моей шее. — Передумаешь, — повторяет он зловещим шепотом, касаясь носом моей кожи и шумно втягивая исходящий от нее запах. После чего резко отстраняется и, потуже затягивая ремень, ставит перед фактом: — Я приеду завтра в семь за готовым костюмом и рубашкой.

Он быстрым шагом покидает ателье, и только когда раздается хлопок двери, я сползаю со стола и бегу закрываться. Руки трясутся так, что о том, чтобы сесть за работу не может быть и речи, а сроки, которые он поставил, и без того кажутся невыполнимыми, ведь к изготовлению рубашки я еще даже не приступала.

Я ношусь по ателье, не зная, что мне делать, и в конечном итоге поступаю так, как делала всегда, чувствуя себя беспомощной — звоню отчиму.

— Пап, ты освободился? — стараясь, чтобы голос звучал ровно, спрашиваю я.

— Пока нет, — отвечает он. — Ты закончила с брюками для Бугрова?

— Он только что ушел и… пап, он поставил новые сроки. Сказал, приедет за готовым заказом завтра. Я точно не успею!

— За всем заказом? — изумляется он.

— За костюмом и одной рубашкой, — конкретизирую я.

— А, — брякает отчим, посмеиваясь. — Ну, это вполне осуществимо. В четыре руки. Скоро буду, солнце. Не волнуйся.

— Хорошо, — расслабленно выдыхаю я.

Спустя полчаса я начинаю поглядывать на часы. Еще через пять — вторично звоню отчиму, но на этот раз он не отвечает. И тогда я, почуяв неладное, хватаю пальто и выбегаю из ателье,даже не заперев его. Бегом припускаюсь в сторону дома и едва не налетаю на Бориса, как ошалелая, выскочив из-за угла.

Он стоит, уперевшись одной рукой в кирпичную кладку дома и склонив голову. Второй рукой держится за живот, кашляет и глухо стонет, не заметив меня.

— Папа! — выпаливаю я и наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.

— Все нормально, — поспешно отвечает он и немного приподнимает голову.

— Папа… — плаксиво мямлю я, увидев, в каком он состоянии.

Губа разбита и кровит, на скуле большая ссадина, бровь рассечена, а под левым глазом чернеет и наливается свинцом синяк. Судя по состоянию одежды и позе, он упал и его били еще и ногами.

— Папа, кто это сделал? — жалобно мямлю я.

— Я не видел, — морщится он. — Не мой день.

— Папочка…

— Не переживай. Похоже, кто-то сильно расстроился, что не нашел в квартире ничего ценного. И решил пошарить по карманам. — Он оттягивает порванное пальто, а я вешаю его руку себе на шею.

— Пойдем домой, вызовем полицию оттуда, — дрожащим от желания расплакаться голосом едва выговариваю я.

— Возвращайся в ателье, я сам, — сняв с меня руку, отвечает он.

— Но…

— Я не хочу, чтобы ты имела к этому хоть какое-то отношение. Поняла меня? Я все сделаю сам. И тебе придется, помочь не смогу. Одна рубашка, — с улыбкой фыркает он. — Плевое дело.

— Пап…

— Все, иди. Выскочила раздетая, в туфлях, простудишься еще. Если и тебя начнут таскать на допросы по двум делам, нам придется закрываться.

— Борис! — раздается за моей спиной встревоженный голос Майского. — Вот черт, — морщится он, увидев лицо друга поближе. — Нормально отделал.

— Ерунда, — отмахивается отчим, пытаясь выглядеть беспечно.

— Не ерунда, — бубню я себе под нос.

— Так, инвалид сюда. — Майский, как обычно, развивает кипучую деятельность, обхватив Бориса за торс. — Прекрасная леди — обратно за работу. Машину я подогнал, доедем до лекаря, а там видно будет.