Онлайн книга «Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале»
|
Хайнлайн извинился, вышел в прихожую и выключил лампу. Когда он вернулся к столу, в его голове молниеносно пронеслась мысль о подвале. О том старом холодильном агрегате. Камера была размером с треть гаража, а счетчик наверняка вращался теперь с адским воем. На этом фоне свечение сорокаваттной лампочки казалось ничтожным. – Я думал, что мне удалось воспитать из тебя настоящего коммерсанта, – проворчал отец. – Ты не ошибся, папа. – Так следи же за расходами! Не может же быть, чтобы… Фраза оборвалась. Старик закашлялся. Хайнлайн поднес ему бокал. – Вишневый сок? – переспросил тот. – Ты не должен пить красное, папа. Таблетки. – Но выглядит как красное. И, пожалуй, как… – Он прищурился. – Что думаешь? Француз или итальянец? * * * Ночь для Хайнлайна оказалась бессонной. Он ворочался в своей узкой постели, раздираемый совестью. Перед его мысленным взором снова и снова вставал образ Адама Морлока, искаженного болью в момент смерти. Не было и не могло быть тому оправдания. Он бы отдал что угодно, даже свою жизнь, чтобы вернуться к началу трагедии и все исправить. Но повернуть время вспять было невозможно. Он принял действительность. Он действовал. Он выбрал то, что казалось ему единственно верным. Может ли послужить утешением та мысль, что смерть Морлока спасла другого? Может ли это вообще называться утешением? Ведь паштет, по традиции, сначала пробовал Марвин. И если б Морлок не пришел в ту раннюю пору, жертвой стал бы он, мальчик… Хайнлайн даже не хотел представлять себе такого исхода и как это могло бы его сломать. Когда бессонница окончательно вывела его из себя, он включил лампу, сел за старый письменный стол, тот самый, за которым в детстве выполнял домашние задания, достал плотную бумагу и перьевую ручку и стал писать. Дорогая Лупита, жизнь – это постоянное чередование подъемов и падений. Взобравшись на один утес, ты вдруг оказываешься на краю пропасти. И чем безнадежнее кажется ситуация, тем труднее принять верное решение. Я тоже однажды оказался перед таким выбором. Долго, очень долго я колебался – пока наконец не задал себе один вопрос: «Что мною движет – по-настоящему? Делаю ли я это ради себя? Из эгоизма? Или ради других?» Если верно второе, то знай, Лупита: тебе нечего бояться. Эгоизм – это всегда ложный путь. Мир и без того холоден и жесток. И никто – никто! – не свободен от вины. И ты, Лупита, однажды познаешь это. Но если будешь помнить мои слова – однажды, спустя годы, в кругу любимых, ты сможешь закрыть глаза и сказать: «Да, я была виновата. Но тот поступок я совершила ради тех, кого любила». Сердечно твой, папа Норберт P. S. Привет и наилучшие пожелания маме с папой. P. P. S. А Марвин, как всегда, передает тебе теплейший привет. Глава 17 – Арабика, – пробормотал Хайнлайн, – из Бразилии. Но не только. Он стоял с Кефербергом у входа в пансион напротив площади, и оба держали в руках по дымящейся фарфоровой чашке. Хайнлайн доставил ящик с заказом Кеферберга, и тот пригласил его выпить эспрессо. – И еще Эфиопия, – продолжил он, пригубил, зажмурился от удовольствия и подставил лицо утреннему солнцу. – И… Кеферберг взглянул на него вопросительно: – Ну? – Индия, – произнес Хайнлайн с легкой торжественностью. – Ты прав, – с усмешкой признал Кеферберг. – Прав, как всегда. |