Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 29 – Штефан Людвиг

Хайнлайн погасил свет и начал подниматься по истертым ступеням. За его спиной сгущалась кромешная тьма. Лишь красная контрольная лампа под тумблером дрожала в этой мгле, как воспаленный глаз, исподтишка следящий за ним.

– И ты действительно не хочешь есть, папа?

– Сколько раз еще я должен повторять? – огрызнулся старик.

Они сидели за столом, освещенным мягким колеблющимся светом свечи. На сей раз вместо паштета Норберт Хайнлайн подал на сервировочном подносе фаршированные яйца, черную икру и разнообразные бутерброды – что, однако, не вызвало у его отца ни малейшего интереса. Но у того ныне был один из так называемых «лучших дней» – становившихся все реже, – и пока он не выкрикивал, стоя нагим на балконе, гневные тирады или не разводил в прихожей костер из книг, которые изредка сносил с полок, Хайнлайн был готов смиренно переносить сварливость старика.

Тот потянулся за бокалом, сделал глоток и нахмурился:

– Вишневый сок?

– Да, папа.

– А почему не вино?

– Ты не переносишь алкоголь.

– Эх!

– Из-за таблеток, – напомнил Хайнлайн.

– Выглядит как вино, – сказал отец и поднес хрустальный бокал к свету, вращая его в узловатых пальцах. – Что скажешь? Итальянец или француз?

– Итальянец, – отозвался Хайнлайн, склоняясь ближе. – «Бароло», я бы сказал.

– Ты помнишь? – Старческое лицо прояснилось. – Тот день рождения этого деятеля из районного управления? Как же его звали…

– Фельфе, – отозвался сын.

Да, даже в ГДР «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» славилась далеко за пределами своего квартала. После того как дед Хайнлайна положил основу своему делу, отец развил его, распространил о себе слух, пустив корни в самых высоких партийных кругах, ибо, будучи проворным коммерсантом, он умудрялся даже в эпоху тотального дефицита доставлять редчайшие деликатесы.

– Никто не догадался, ни один из них, – хихикнул старик, и его глаза, затуманенные возрастом, на миг прояснились и вспыхнули живым весельем свечи. – Они думали, будто пьют «Бароло Монфаллетто» шестьдесят девятого года – бутылка почти за семьдесят западных марок! А между тем…

Смех сотрясал его хрупкое тело. Это был тот самый живой и искренний смех, который Хайнлайн помнил с детства, когда они вдвоем, отец и сын, сидели за этим самым столом и подтрунивали над неотесанностью партийных шишек.

– «Розенталер Кадарка»^[9], – фыркнул старик. – Вот было дешевое пойло, хуже не сыщешь.

Он поменял этикетки. А затем, уже держа настоящий бокал «Бароло», прошелся по залу, рассуждая с партийными важными птицами о глинистых почвах в Южной Италии и лигурийских сортах винограда, будто был сомелье в пятом поколении. Хайнлайн-младший, тогда еще ученик, восторгался его бесстрашием. И еще больше – его невозмутимостью.

– Это было довольно дерзко, папа, – улыбнулся он.

– Они это заслужили. Эти кретины не смогли бы отличить пармскую ветчину от просоленной бараньей ляжки. Они чуть не перегрызли друг другу глотки из-за простой ухи, потому что я назвал ее буйабесом^[10].

– Ты прав. Еще как заслужили.

– Они хотели, чтобы их обманывали! – с жаром вскрикнул старик. – Я дал то, что им было по сердцу! Я… А это еще что такое?

– Что? – спросил Хайнлайн.

– Вот! – Он мотнул небритым подбородком в сторону приоткрытой двери, откуда в комнату проникал треугольник света. – Ты не думаешь иногда о счетах за электричество?