Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 27 – Штефан Людвиг

– Я не стану оправдываться, – сказал Хайнлайн, усевшись рядом с Марвином на скамью перед лавкой. – Нет тому прощения, что мы обманули ожидания нашей уважаемой клиентуры, и я беру всю ответственность на себя. Да, я вынул паштет из печи всего на минуту позже, чем следовало, но этого оказалось достаточно, чтобы корочка потеряла всякое достоинство.

Он закурил сигару, держа ее дрожащими пальцами, глубоко затянулся и выпустил дым узкой струйкой в теплый утренний воздух сквозь сложенные в трубочку губы. Он скорее желал бы вдохнуть выхлоп от такси, стоявшего через дорогу, – но необходимо было сохранять лицо, держать себя в руках.

– Все, что мы предлагаем, всегда было наивысшего качества, Марвин. И так должно оставаться. Качество – наша первейшая заповедь. Мы обязаны предоставить его нашим покупателям. Ведь именно этого, – голос его чуть повысился, – они от нас и ждут. Лучше не предложить вовсе ничего, чем подать продукт низкой пробы.

Марвин молча прихлебывал яблочный сок. По ту сторону улицы, у закусочной, худощавый человек в белом кителе подметал между стойками окурки сигарет и замасленные бумажки из-под сосисок.

– Я проявил невнимательность, – продолжал Хайнлайн. – Но не отрекаюсь от своей вины. Это важно, Марвин: никогда, слышишь, никогда не уклоняйся от ответственности…

Из подъезда донесся голос Никласа Роттмана, окликавшего свою собаку; послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и он, щурясь, вышел на солнце.

– Кто-нибудь видел Бертрама?

Хайнлайн, выражая сожаление, отрицательно покачал головой; Марвин, поправив очки, тоже молча мотнул головой.

– Но я точно слышал, как он лаял утром, – добавил Хайнлайн.

Роттман окинул двор озадаченным взглядом, почесал затылок и поплелся обратно в дом.

Часы над закусочной показывали без трех минут десять. Хайнлайн раскинул руки по спинке скамьи, откинул голову и стал разглядывать белые борозды на небе, вспахиваемом самолетом, пересекавшие синеву и постепенно растворявшиеся над гостиницей Кеферберга. Изнутри вновь донесся приглушенный голос: «Бе-ер-тра-ам?..»

– Какой чудесный день, – произнес Хайнлайн рассеянно. – Ты так не считаешь?

– Да.

– Ну, тогда… – он по-дружески обнял Марвина за плечи и слегка прижал к себе, – пора за дело, мой мальчик.

С усилием поднялся, потер поясницу и, слегка сутулясь, пошел по ступеням к входу в прилавок. Там еще раз обернулся, пояснил, что, видимо, немного перенапрягся, и великодушно позволил Марвину, который едва скрывал радость, на этот раз самому открыть ставни.

* * *

Когда они вечером закрыли лавку, Хайнлайн попросил Марвина заглянуть наверх – проведать отца. Сам же направился в подвал.

Его опасения, будто грузовой подъемник откажется повиноваться после стольких лет бездействия, поначалу, казалось, оправдывались. Стальные тяги заскрипели, словно пробуждаясь от затянувшегося сна десятилетий, и медленно, рывками, пришли в движение, чтобы затем внезапно на полпути замереть. В шахте что-то гулко грохнуло, и в тот страшный протяжный миг Хайнлайн был убежден, что кабину заклинило в направляющих рельсах. Но спустя несколько ударов и замираний механизм вновь ожил, и подъемник с чугунным скрежетом все же добрался до нижнего уровня.

Боль в спине, мучившая его весь день, заметным образом утихла, уступив место тупому, но терпимому покалыванию. С этим он мог смириться. В конце концов, Адам Морлок даже по ту сторону смерти оставался человеком весьма внушительного веса. Утром, спеша, Хайнлайн едва справился с задачей – перетащить тело наверх, на кухню, и погрузить его в подъемник. Приложив лишь предельное усилие, ему удалось втиснуть туда же и собаку, и мусорный мешок, и он был искренне благодарен судьбе за то, что при этом не защемил нерв и не обзавелся межпозвоночной грыжей.