Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 21 – Штефан Людвиг

Когда он наклонился, упершись руками в бедра, чтобы, как обычно, пошутить про возраст дамы («Неужто вы с каждым днем всё молодеете?»), перед глазами у него все потемнело. Едва удержавшись от падения, Хайнлайн сделал неловкий шаг, развернулся и пошел к прилавку. Пожилая мадам уже начала трапезу. Бледная, дрожа от тревоги, она смотрела на тарелку, не спуская с нее глаз.

– Все хорошо, госпожа Дальмайер? – пробормотал Хайнлайн немного сбивчиво.

– Ну… – Женщина смаковала кусочек, перекатывая его во рту. – Вкус… какой-то особенный.

– Разумеется! Это все из-за кумина. – Хайнлайн попытался изобразить улыбку, но вместо улыбки получилась какая-то судорога.

– Ага, – кивнула она, напряженно жуя.

– В сочетании с коричневым сахаром и французским коньяком он дает тот самый… – ему удалось подмигнуть ей, – финальный штрих.

– Если вы настаиваете… – Пожилая дама сжала ярко накрашенные алой помадой губы и попыталась проглотить кусок. Это удалось ей лишь с трудом. – Мне это кажется, – она с облегчением выдохнула, – немного… немного…

– Да?

– Ну… пересоленным, что ли?

– Разумеется, – горячо заверил ее Хайнлайн. – И это неудивительно, ведь тестяная оболочка приправлена щепоткой морской соли.

Но мадам Дальмайер уже отодвинула от себя тарелку наманикюренными кончиками пальцев. Выражение ее лица говорило само за себя.

– О… А я пока побеспокоюсь о вашем чае.

В глубине души Хайнлайн чувствовал: что-то здесь неладно.

На пути к кухне он прихватил тарелку из витрины. Каким-то чудом преодолел три ступени, не оступившись, распахнул дверь бедром и, опершись на рабочий стол возле тестомешалки, оказался вне поля зрения посетителей.

Он присел. Посмотрел на паштет. Поднес его к губам. Осторожно вкусил. Сжал челюсти. Проглотил. Закрыл глаза. И вновь приоткрыл.

Ничего.

Он повторил. Второй укус был больше. Он смаковал его дольше. Проглотил, затаил дыхание – и побелел.

Он поставил тарелку на стальной стол. Его поверхность блестела, была чиста. Инструменты свернули на ночь, но баночки с пряностями и приправами остались на привычном месте у плиты – тяжелые, пузатые, из толстого стекла времен деда. Пробки, когда-то из коры, уже давно были заменены, так как постепенно рассыпались, но некоторые пожелтевшие этикетки – все еще в старинной сюттерлинской вязи – хранили почерк основателя лавки.

Хайнлайн пробежался глазами по изысканным надписям. Строчки, начертанные чернилами и пером, кружились перед глазами. Подавляя в себе крик, он застонал, отшатнулся и сполз по холодильнику на пол. Его взгляд выхватил банку с надписью «Сахар» – но она стояла не там. А вместо нее стояло другое. Не то.

То, что он в то утро не убрал приправы на место, можно было бы простить – его состояние было помутненным. Но что простить было невозможно – это то, что он перепутал баночки.

Блюдо было не просто пересолено – оно было невыносимым. Это граничило с чудом, что пожилой госпоже Дальмайер вообще удалось проглотить хоть один кусок – ведь ее замечание о том, что блюдо «немного пересолено», было сущим преуменьшением.

Поскольку Хайнлайн приготовил запеченные инжиры не с сахаром, а с солью, блюдо оказалось несъедобным.

Даже это, пожалуй, еще можно было бы стерпеть. Но причина, по которой Норберт Хайнлайн сидел сейчас на полу с лицом, слившимся по цвету с кафельной плиткой, крылась вовсе не в этом.