Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 103 – Штефан Людвиг

* * *

Хайнлайн сказал своему отцу, что остался один. Но это была неправда: рядом с ним все еще был Марвин, этот юноша с доверчивым взглядом и едва заметной улыбкой на устах. Хайнлайн свято верил, что парень однажды обретет свое призвание и раскроет свой истинный дар, что где-то в сумраке будущего кроется его великий миг откровения. Что это было – интуиция? Или нечто большее? Какое-то… сверхъестественное чутье? И чем еще, кроме этой таинственной искры, объяснить его фантастическую догадливость – додуматься разблокировать планшет всего лишь по номеру автомобиля? Механический прием или чудо?

Вдали сдавленно, будто в сумрачной трубке времени, донеслось завывание сирен, едва различимое сквозь шум и гомон у закусочной. «Пожалуй, все же, – подумал Хайнлайн с ленивой тоской, подавляя зевок, – не стоит ждать, пока придет комиссар Шрёдер, а самому проявить инициативу и заявиться к нему с повинной». Официально он, конечно, не знал, в каком деле был задействован маленький полицейский, но что отец Хайнлайна вряд ли имел к этому отношение (по крайней мере, на данный момент), в этом Норберт почти не сомневался.

А вдруг, размышлял он с томительным чувством, комиссар Шрёдер каким-то образом уже узнал от госпожи Пайзель о том, что ее пропавший супруг в последний раз перед своим исчезновением заходил именно в «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна»?

Вой сирен тем временем нарастал, вплетаясь в гулкий сумрак улиц синеватыми зарницами, дробясь о дома, словно упругое эхо, – и вдруг оборвался на самом пике, оставив после себя лишь однообразную немоту. Хайнлайн повернулся на бок и зажал между колен одеяло, наблюдая за пляской молниеобразного света мигалки, скользящей по стенам.

Было бессмысленно ломать голову: рано или поздно все раскроется. Прошлого не изменить, четверо мертвецов…

Четверо?

– Пятеро, – пробормотал Хайнлайн. – Я забыл про госпожу Роттман.

Пять жизней. Все угасли по трагической случайности, и все же вина, как неотступная тень, лежала на плечах Хайнлайна.

Не в том дело, что прошлое уже не изменишь, – нет, куда более мучительно было ощущение, что однажды оно, с неизбежностью ветра и времени, настигнет его и взыщет с него должное.

– Пять человек, – напомнил себе вслух Норберт Хайнлайн, и голос его прозвучал так, словно он перечитывал акт обвинения собственной судьбы. – На моей совести пять человеческих жизней.

«И одна собака», – добавил он про себя.

А потом уснул.

Когда Хайнлайн распахнул глаза, солнце стояло уже высоко в зените, изливая на землю свое обличающее сияние. С сердитым восклицанием он вскочил, торопливо оделся и поспешил вниз. На пути в кухню, бросив беглый взгляд через витрину, заметил на противоположной стороне площади какое-то небывалое оживление: любопытствующая толпа теснилась у трепещущей на утреннем ветерке ленты ограждения, что хлопала в такт колебаниям воздуха перед фасадом гостиницы Кеферберга. Взбудораженные полицейские мелькали меж патрульных машин, а у тротуара, точно хищный жук, стоял небольшой фургончик с красно-белой эмблемой местной телестудии – символ новой, жадной до сенсаций эпохи.

И вот на порфировой лестнице ему навстречу выступил комиссар Шрёдер, лицо которого, всегда склонное к добродушной строгости, ныне казалось отягощенным невысказанной тревогой. И, несмотря на всю серьезность минуты, этот невысокий полицейский не отказал себе в том, чтобы сперва осведомиться о самочувствии Хайнлайна, с неизменной своей вежливостью предложив ему вернуться в лавку, дабы побеседовать там.