Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 102 – Штефан Людвиг

Хайнлайн шумно выдохнул с набитым ртом и в приступе детского упрямства выдавил еще половину тюбика горчицы с хреном на оставшийся кусок багета и проглотил его целиком. Глаза заслезились, но все оставалось как прежде – вкус к нему не возвращался. Впав в тупую ярость, он наугад хватал продукты с полок; опростал банку анчоусов, ел ложкой малиновый джем, маслины каламата, маринованные финики, проглотил банку икры и завершил трапезу громкой откровенной отрыжкой. «Опля! Куда же подевались мои манеры?»

Его взгляд скользнул по пустому магазину, задержался на фотографиях на обшитой деревянными панелями стене за кассой и остановился на снимке, сделанном в честь пятидесятилетия фирмы: его отец стоял на ступеньке перед дверью магазина, скрестив руки, а рядом теснилась дюжина сотрудников – слева плечистые мужчины в резиновых фартуках и рубашках с закатанными рукавами, справа женщины в халатах и белых платках.

Хайнлайн внимательно вгляделся в самоуверенного мужчину с густыми, зализанными назад волосами, отливающими синеватым блеском. Он знал это угловатое лицо с горбатым носом до боли хорошо – это было его собственное отражение в зеркале во время утреннего бритья.

Желудок заурчал, и Хайнлайн снова отрыгнул.

– Прошу прощения, папа, – пробормотал он, прикрывая рот рукой. – Больше такого не повторится. Хотя… как там у них говорилось? – задумался он вслух и выковырял зубочисткой остаток фенхелевой салями из зубов. – «Почему вы не рыгаете и не пердите? Разве вам не понравилось?»^[24]

Хайнлайн вызывающе выставил вперед свой замасленный жиром подбородок.

– Ты всегда говорил, что я ни на что не гожусь. Ты и впрямь так думал? Или хотел меня подстегнуть? – Он криво усмехнулся. – В сущности, это уже не имеет значения, верно? Ты оказался прав: я потерял свои способности. Но это еще не значит, что я неудачник! У тебя, папа, были свои связи, ты всегда находил людей, которые работали за тебя. А я один, совсем один. Но посмотри на меня… – Хайнлайн поднял руки. – Я все еще стою на ногах. Мы все еще стоим! И так будет всегда, обещаю тебе!

Он наклонился вперед так близко к стеклу, что кончик его носа едва не коснулся старой фотографии, и прошептал:

– Ты всегда добивался своего. – Под его дыханием стекло запотело. – Даже в самом конце ты получил то, чего хотел. Где бы ты сейчас ни был, надеюсь, тебе там хорошо…

Было уже за полночь, когда утомленная голова Хайнлайна, взмокшая от тревог дня, наконец нашла пристанище на клетчатой подушке, что напоминала ему о давно ушедших днях безмятежности и уюта. К тому часу он успел навести относительный порядок в зале продаж, где царил хаос коробок и ярлыков, а также сварить куриный бульон с очищенными овощами, чтобы на рассвете приступить к приготовлению телячьего паштета, задуманного еще утром, но отложенного в угоду более насущным делам.

В желудке жгло, а бурление в кишках предвещало близкий понос – расплату за обжорство, – но, несмотря на это, Хайнлайн чувствовал себя относительно хорошо. И пусть этот его разговор с усопшим через застекленную фотографию был бы для иных ребячеством или даже предзнаменованием умопомешательства, но для него самого это причудливое прощание с отцом, который совсем недавно покинул этот свет, оказалось спасительным – оказалось отрадой и покоем для души.