Книга Заколдованное кресло, страница 32 – Гастон Леру

Этот рассказ, весьма сходный с тем, что распространяли исподтишка некоторые завсегдатаи «Клуба пневматистов», произвел на умы весьма странное действие, ибо общественное мнение оказалось ничуть не удовлетворено чересчур, на его взгляд, естественными объяснениями, полученными в результате расследования этого странного происшествия.

Расследование, в частности, преподносило Мартена Латуша как настоящего маньяка, который буквально вырывал у себя кусок изо рта, чтобы тайком пополнять свою коллекцию. Говорилось даже, что он лишал себя тех обедов, на которые старая экономка порой выдавала ему деньги, убежденная им, что он пообедает в городе. Эти несколько медяков он тут же транжирил у антикваров и торговцев старыми музыкальными инструментами.

Таким образом, со всей очевидностью вытекало, что старинная шарманка попала к нему в дом по недосмотру Бабетты. А упал он именно в тот момент, когда решил опробовать инструмент и взялся за его рукоятку. Упал, сраженный, наконец, режимом крайнего воздержания, к которому принуждал себя долгие годы.

Но эта версия, казавшаяся слишком уж простой и незатейливой, была отвергнута, и газеты требовали, чтобы полиция взялась за розыски «игреца».

К несчастью, этот загадочный персонаж оставался столь же неуловимым, как и сам Элифас. Из чего тут же воспоследовали, как того и надо было ожидать, вздорные репортерские утверждения, будто Элифас и «игрец» – одно и то же лицо.

Однако опровергнуть их во всеуслышанье так никто и не решился, ибо по-прежнему оставалось неразъясненным это ужасное совпадение – три смерти подряд. И если каждая из них в отдельности еще могла сойти за естественную, то все вместе они вызывали ощущение кошмара.

Наконец, общественность потребовала произвести вскрытие всех троих. На эту крайность долго не могли решиться. Но, несмотря на противодействие видных шишек Академии, совсем еще свежие гробы с останками Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ все-таки были извлечены на свет Божий.

Судебная экспертиза не обнаружила ни малейших признаков отравления. Тело Жана Мортимара вообще не предоставило медикам ничего, заслуживающего внимания. Но на лице Максима д’Ольнэ оказалось возможным усмотреть крошечные язвочки, мимо которых при любых других обстоятельствах попросту прошли бы, не обратив внимания, так как они казались естественным дефектом кожного покрова. Но при желании их можно было счесть за легкие ожоги, оставившие на лице неясный, как бы звездчатый след. Во всяком случае, двое медиков из трех утверждали, что при особо пристально рассмотрении он напоминает им солнечную корону. Третий же вообще ничего не увидел.

Равным же образом было подвергнуто обследованию и тело Мартена Латуша. Тут тоже не было найдено ничего, кроме следов носового кровотечения, признаки которого обнаружились и во рту. Короче, в носу и в уголках рта были найдены крошечные капельки запекшейся крови, с той стороны, на которую свалился труп.

Разумеется, это кровотечение могло быть всего лишь последствием удара тела о паркет, но взбудораженные умы тотчас придали этим ничтожным признакам весьма таинственное значение, которым и подпитывали жутковатую, уже готовую воспарить над толпой легенду о трех умертвлениях.

Эксперты столь же добросовестно обработали и оба письма с угрозами, которые были вручены в Академии двум первым соискателям. И эксперты дружно заявили, что написаны они вовсе не рукой Элифаса де ла Нокса, образчиками почерка которого они заблаговременно запаслись. Разумеется, и тут нашлись скептики, заявившие, что эксперты, дескать, слишком часто ошибаются, утверждая, что почерки принадлежат одному лицу, так разве не могут они ошибаться, утверждая, что те принадлежат разным лицам?