Книга Девушка за границей, страница 61 – Эль Кеннеди

Ответить я не успеваю, потому что в другом конце комнаты внезапно начинается какое-то движение. Все бегут посмотреть, как в коридор, мутузя друг друга, вываливается парочка товарищей Джека по команде. Это не драка, скорее рестлинг по пьяни, но они громят все вокруг, врезаются в стены и с грохотом влетают в гостиную.

Джек бежит за ними, велит прекратить, а меж тем по всей комнате сыпятся на пол безделушки и фотографии. Я как раз пересекаю комнату и вижу, как парни врезаются в обеденный стол, рядом с которым на стуле примостился портрет Дайса. Я сегодня как раз его фотографировала и вынесла вниз – здесь лучше освещение.

А теперь я беспомощно наблюдаю, как он исчезает под ногами неуклюжих громил весом в двести тридцать фунтов.^[26]

– О нет! – ахаю я.

– Хватит! – Джек растаскивает друзей, пока я бросаюсь к картине. – Вы же ее растопчите. Идиоты.

Мне не хватает воздуха. Я кладу портрет на стол, пытаясь оценить ущерб. Я ведь обещала его музею, ради всего святого! К счастью, сама картина, кажется, не пострадала. Бумажный задник порвался, но его можно заменить.

Меня окатывает облегчение. Слава богу.

– Прости, Эбби, – сокрушенно говорит один из парней.

– Точно. Мы ее не заметили, – поддакивает другой, напустив достаточно пристыженный вид.

– Каков урон? – спрашивает Джек, подходя ближе.

– Все нормально. Только порвалось совсем… – я осекаюсь.

Пытаясь получше рассмотреть порванную бумагу, я внезапно осознаю, что за задником картины что-то спрятано.

Вчера вечером я отрубилась прямо в одежде, сжимая в руке письмо, найденное в картине. Теперь наступило утро, так что я бодра, одета, немного пьяна, но в целом готова сесть за кухонный стол и перечитать грустное и короткое прощальное послание.

Конверт, в котором лежало письмо, пожелтел от старости, на нем нет ни имени, ни другой информации, которая позволила бы угадать, кому адресована записка. А на самом письме даже даты нет. Надпись ужасно одиноко смотрится на странице. Я перечитала ее уже раз десять, а текст все такой же горестный.

Несколько недель я представляла себе, как, должно быть, жила эта девушка. Как за окном уходил в штопор привычный мир, опустошенный войной; как дымящиеся остатки континенты оживали после тирании. Каково было юной девушке в те годы, когда наконец перестали звучать сирены, оповещающие о воздушном налете, каково было жить в стране, которой предстояло оплакать погибших и заново отрастить душу. И представить не могу, какой стойкости это требовало. Какая нужна была храбрость, чтобы все это пережить.

И вот теперь у таинственной незнакомки появилось имя. Предположительно, по крайней мере. Меж тем главный вопрос никуда не делся.

Кто такая эта Джозефина? Как она была связана с семьей Талли и почему художнику заказали ее портрет?

Более того, теперь появилась еще одна загадка: кем были двое возлюбленных, чувства к которым разрывали ей сердце, и кто в итоге лишился ее?

Меня весь день мучат вопросы. Я несколько часов гуглю различные комбинации имени Джозефина и фамилии Талли, и всякий раз захожу в тупик. Мне нужны источники получше, а это плохо вяжется с намерением временно устроить перерыв в отношениях с Библиотекой Тэлбота. Что ж, полагаю, теперь понятно, чем я займусь в понедельник после занятий.