Книга Бессердечный, страница 94 – Джек Тодд

Заехать ему по лицу пистолетом, опрокинуть на землю и придавить горло сапогом – чего проще? Но выходит так себе, хотя я трезвый и намного моложе. Наверняка и сильнее, просто соображаю с трудом. Перед глазами тут и там вспыхивают цветные пятна, а запястье и вся правая рука отзываются болью в ответ на любое движение. Из глаз едва не брызгают слезы, когда Отброс хватает меня за руку и пытается выхватить пистолет.

– У него пушка, Хорхе! – кричит он.

– Решила сынка на нас натравить? Вот это ты облажалась, Габриэла! – показушно смеется Хорхе, но в этом смехе слышится волнение. Не ожидал, значит. – Такого шеф не прощает.

Все происходит слишком быстро. Я подсекаю второго Отброса, вновь опрокидываю на землю и направляю на него пистолет – очередная ошибка, которую стоило бы предвидеть. В отличие от меня, люди Моралеса не колеблются и всегда бьют в цель. Пусть этот мужик и валяется у моих ног, Хорхе все равно спускает курок.

Оглушительный звук выстрела проносится по улице, вслед за ним летит пронзительный вопль боли – это мать валится на землю и давится слезами, лупит кулаками по грязи и скулит. А за тем, как падает хрупкое тело Эмилии, я наблюдаю словно в замедленной съемке. Серо-голубые глаза широко открыты, в них читается ужас, лицо и волосы забрызганы кровью. Она валится наземь, и руки ее изгибаются под неестественными углами. Моя маленькая сестра выглядит как брошенная, забытая хозяином кукла.

И это я ее не уберег. Это я потащил ее за собой. Я предложил ей свалить, пока не стало хуже. И как, не стало?

– Эми, – шепчу я, хотя хочется закричать. Голос быстро обретает силу: – Эми!

– Вали и его тоже, – бросает Хорхе и уже перезаряжает пушку.

Но плевать мне хотелось и на его пушку, и на жуткую боль в правой руке, и на вспышки серебристого света перед глазами. Я бездумно размахиваю руками направо и налево, отбиваюсь то ли от подваливших на выстрелы Отбросов, то ли от все тех же Хорхе с дружком. А может, даже от матери. Я едва соображаю, что делаю.

Тело больше мне не подчиняется. Меня обдает волной жара, а с кончиков пальцев один за другим срываются языки странного серебряного пламени. Разлетаются в стороны, перекидываются с одежды дружка Хорхе на землю, на нож у него в руках и на самого Хорхе. Тот выбрал худшее время, чтобы сунуться ко мне. Ослепленный яростью, я готов уничтожить их обоих, а потом пройтись по Либерти-Сити и выкурить из своих нор оставшихся Отбросов. И так пока не доберусь до Моралеса.

За Эмилию я готов свернуть кому-нибудь шею. Или спалить дотла, раз уж у меня неплохо получается.

Когда у меня проснулись эти чертовы силы и почему на правом запястье, где недавно красовалась лишь пара старых синяков, теперь четко проступает угольно-черный узор – плевать. Главное, что теперь я могу их уничтожить. Семнадцать мне или нет, они не смогут ничего мне противопоставить. Им конец.

И раз они забрали у меня Эмилию, я заберу у них хотя бы жизнь.

– Твою мать, валим! – кричит Хорхе, но его дружок уже корчится на земле, схватившись за горло – одежда вплавилась в кожу и полыхает на несколько дюймов в высоту. – Блядь, какого хрена?!

Его я тоже достану. Понятия не имею, как мне это удается, но стоит только протянуть руку, и Хорхе вспыхивает как спичка, а улица утопает в его жутких криках. В воздухе стоит отвратительный запах паленой плоти, а позади испуганно бормочет мать. Я едва не поднимаю руку, чтобы такое послушное серебристое пламя поглотило и ее, но вовремя останавливаюсь.