Книга Крапива. Мертвые земли, страница 134 – Даха Тараторина

Клети в Тяпенках обыкновенно ставили отдельно от основного жилья. Случалось, что после осенних свадеб в них на первое время селились молодые семьи: зимы-то в здешних краях мягкие, не то что на севере! В такой-то клети, пока что пустующей, и обустроился Шатай. Неведомым образом шлях сделал свое жилье схожим со степным шатром. Он натаскал шкур и устроил ложе, у входа смастерил небольшой очажок навроде костра, а вечерами, когда с дневными заботами было покончено, занимался воистину не мужским делом – вышивал. И вышивки те получались на диво хороши! Девки часто прибегали полюбоваться мастерством шляха, а если повезет, то и послушать его пение. А чаще других приходила красавица Ласса. Но нынче Шатай не вышивал и уж подавно не пел.

Срединники обыкновенно спали на скамьях, сундуках или полатях. Шатай же устроился в углу на ложе из шкур и отвернулся к стене. Когда скрипнула дверь, он и не шелохнулся, хотя точно распознал шаги аэрдын.

– Шатай?

Шлях не откликнулся, лишь подтянул колени к груди. Малость помявшись на пороге, Крапива все же решилась приблизиться. Она опустилась на пол с Шатаем рядом и погладила по сгорбленной спине. Одеяло соскользнуло, открыв взору худощавый торс с выпирающими ребрами. Предав племя Иссохшего Дуба, Шатай день ото дня худел и мрачнел, а нынче, помахавшись с тяпенскими парнями, и вовсе походил на умирающего. Кожа натянулась на хребте, казалось, позвонки вот-вот прорежут ее. Или быть может, вовсе не драка стала тому причиной?

– Шатай…

Он дернул плечом, сбрасывая руку.

– Я не хотела… обидеть. Не тебя!

Снова нет ответа. Крапива отсчитывала удары сердца, но ни через дюжину, ни через две, ни через пять шлях не открыл рта. Лишь когда она, вздохнув, поднялась, Шатай проговорил:

– Помнишь, ты сказала когда-то, что боги забыли вложить в шляхов сэрдцэ?

– А ты ответил, что не забыли. Нарочно не стали.

Было слышно, что губы его растянулись в улыбке, но невеселой она была.

– Я ошибался. Если бы боги нэ вложили в мэня сэрдце, оно нэ смогло бы разбиться.

Крапива заскулила провинившейся псицей. Словно пустила хозяину кровь, разыгравшись, и теперь мечтала вернуть все, какпрежде. Но раны уже не заживить.

Травознайка легла с Шатаем рядом, обняв его всем телом. Словно чаяла, как лист подорожной травы, заживить рану, что сама же и нанесла. Шлях не гнал ее, втайне наслаждаясь легким касанием и больше всего на свете боясь, что аэрдын отстранится. Спустя время выдавил:

– Я был глуп, когда повэрил, что ты выбрала мэня. Ты нэ хочешь этого сэйчас, нэ хотэла и прэждэ. Ты надээшься, что у нас один отэц и тэбэ нэ придется назвать мэня мужэм. Уходи, аэрдын. Уходи и будь счастлива с этим поганым срэдинником.

Повинуйся она, шлях размозжил бы себе об стену темя. Он гнал ее потому лишь, что быть рядом, любить и не получать любви в ответ так же мучительно, как валяться, подыхая, возле родника и не пить из него.

Но вместо того, чтобы послушаться, Крапива сильно-сильно прижалась лицом к его спине и сказала:

– Мне жаль, что обидела тебя.

– Нэ жалэй, аэрдын. Жалэют жалких.

– Ты мне больше чем муж, Шатай. Ты мне брат. Семья моя.

Никак почудилось? Быть не может, чтобы аэрдын произнесла то, что он услышал. И уж точно быть не может, чтобы подобные слова принесли облегчение! Это все насмешка усталого разума!