Книга Вы (влюбитесь) пожалеете, господин Хантли!, страница 146 – Екатерина Ильинская

Я повернулась к Эрнету, чтобы поделиться своим восторгом, и увидела, что он быстро что-то чёркает в блокноте. В душе тут же зашевелилось любопытство, и подняли голову подозрения.

— Что вы делаете?

Я вытянула шею, заглядывая через край листа, но этого не понадобилось — Хантли отдал записную книжку, на страницах которой оказался мой портрет. Нарисованная я смотрела куда-то с таким восхищением, будто там находился как минимум Ошур, возможно даже в компании с пресветлой Лейной.

На этом наброске я казалась невероятно воздушной, красивой и мечтательной, какой никогда не видела себя в зеркале. Неужели я действительно такая? У девушки на портрете были изящные руки с тонкими пальцами, которые придерживали разметавшиеся пряди, н те всё равно выскальзывали, создавая очаровательную небрежность. И всё это передавалось скупыми точными штрихами самопишущего пера. Удивительно!

Как к подобному относиться, я не понимала — все прочие чувства заменило собой смущение и трепетная радость, как будто рисунок оказался более личным, чем даже многочисленные предложения, и подарил надежду, которой я пыталась сопротивляться. Почему-тоэтот, по сути, пустяк, тронул меня куда больше, чем всё, что было до этого. А ещё он как будто сделал беззащитнее нас обоих — и меня, и Хантли. Но мне почему-то очень хотелось обратно в свою скорлупу.

Что вообще делают в таких случаях? Благодарят? Отмечают удачные моменты? Молча возвращают? Отводят глаза? Я же решила отшутиться.

— Вы мне польстили, — рассмеялась я. И ветер, усилившийся на высоте, тут же унёс мои слова.

— Не имею подобной привычки. Я нарисовал вас такой, как вижу.

Выражение лица у Хантли было очень странным, поэтому я только смущённо улыбнулась и перевела тему, отодвинув надежды и вернув дистанцию.

— Где вы научились так рисовать? Это же настоящий талант.

— Специально нигде не учился, но ходил на занятия с Норой. Вот она действительно была талантлива.

Я не сразу сообразила, что он говорит про сестру, а когда поняла, то стала слушать вдвойне внимательно.

— У меня был очень средний уровень, который я развил до достаточного хорошего, упорными занятиями. Зато у Элеоноры всё получалось, словно она родилась с кистью в руках. Чувство цвета, пропорции, композиции… Она почти не допускала ошибок и всегда привносила что-то новое в свои рисунки. Необычное. Волшебное. То, что только она видела в привычном. То, чего никогда не замечал я. Мои работы мастер всегда называл вторичными, её — новаторскими.

— Не может быть… — Я так удивилась, что не сдержала восклицания.

— Но так и есть, — улыбнулся моим словам Эрнет. — Я могу детально изобразить то, что вижу, но это не то, что делает картину картиной. Это больше похоже на… схему, чертёж, технический рисунок, а не полёт вдохновения и порывы творчества.

Я хотела сказать, что виденные наброски не кажутся мне техническими, но в этот момент наш путь закончился, кабина дёрнулась и остановилась над утоптанной площадкой. Пожилой мужчина в форменной одежде распахнул дверь, и резкий порыв ветра заставил меня схватить подол юбки, чтобы тот не задрался выше, чем это позволяли приличия.

— С прибытием. Спасибо, что воспользовались услугами нашей канатной дороги. Приятного дня. — Смотритель протянул руку, чтобы помочь мне выйти, но Хантли выбрался первым, и служащий понятливо отошёл назад.