Книга Все потерянные дочери, страница 167 – Паула Гальего

— Я же сказала тебе, Леон, я не вернусь.

Кириан замечает, как я его называю. — Кто это, Одетт? — спрашивает он напряженным голосом.

Его имя на моих губах — это веревка, за которую я держусь на краю пропасти. Я понимаю, о чем он, должно быть, думает.

Леон мог бы быть жестоким, мог бы поиграть с ним, но он лишь смотрит. В его уклонении нет насмешки, ничего, кроме холодного безразличия солдата, выполняющего приказ. Пальцы Леона шевелятся медленно, как у воина, поудобнее перехватывающего оружие перед новой атакой. И Кириан встает между этим солдатом и его приказами.

— Леон, — я привлекаю его внимание, понимая, что мне невыгодно, чтобы он так сосредотачивался на Кириане. — Ты тоже используешь свою силу. Ты тоже знаешь, что магия — это не зло.

Он кривится. — Нет, это зло, и я расплачусь за то, что использую её, — отвечает он. — Я уже начал расплачиваться.

Он снова смотрит на Кириана.

— Леон, — настаиваю я, и сердце сжимаетсяв кулак. — Чего ты хочешь?

— Мы хотим, чтобы ты вернулась, — говорит он мне, немного смягчая тон. — Ты немного сбилась с пути, но еще не поздно найти дорогу. Я помогу тебе; мы все поможем. Они знают, как ты ценна, какую силу ты продемонстрировала… и хотят вернуть тебя.

Они хотят мою силу. А не меня. Я не понимаю, почему их планы изменились, что заставляет их хотеть видеть меня живой. То, что я знаю? То, кем я стала для Волков? Разумнее всего было бы убить нас обеих, Еву и меня.

— Почему тебе не приказали убить меня? — спрашиваю я. — Одетт… — шепчет Кириан, не веря своим ушам. — Потому что они не монстры, — отвечает он почти с обидой. — Потому что они хотят тебе помочь.

Он верит в это по-настоящему. Я чувствую рывок в груди.

— Закрой свой рот, — рявкает на него Кириан. — И отойди от неё.

Мягкое и слегка измученное выражение лица Леона становится суровым, когда он смотрит на него, приковав взгляд к лезвию его меча, к крови, забрызгавшей его форму. Я чувствую магию, пульсирующую в воздухе, и гадаю, кто из двоих окажется быстрее. Он или я.

— Зачем вам помогать мне, если я вас предала?

Леон чувствует колебание в моем голосе; ему кажется, он видит его в моем выражении лица. Кириан тоже.

— Одетт, нет.

Глаза Кириана, две синие бездны, глубокие и непостижимые, впиваются в меня с силой. Они словно говорят мне: «не делай этого», а еще: «почему?».

Я стараюсь не смотреть на него и поворачиваюсь к Леону. Его лицо быстро меняется. Всего за одно моргание у него снова глаза карие, как осень, загорелая кожа, волосы куда более темного русого оттенка. Мой Леон. Это Леон из Ордена, и я дышу чуть спокойнее. Если он захочет ранить Кириана сейчас, ему придется сначала трансформироваться.

— Мы все заслуживаем второго шанса.

Я знаю, что он выбрал это лицо нарочно. Интересно, чувствует ли он себя уютнее в этой маске, ощущает ли её такой же своей, как я ощущала облик Лиры, или сделал это только ради меня и ради тех призраков, что много лет назад были такими близкими друзьями.

— Что я выиграю?

Леон щурит глаза. — Всё, — отвечает он. — Ты вернешь свою жизнь.

Вопрос вертится у меня на языке, но я его не задаю. Не спрашиваю, какую жизнь он имеет в виду. Элиан умер, Алекс ушел, а он сам носит теперь маску, настолько хорошую, что я не узнавала егопочти до самого конца. Полагаю, нет нужды говорить, но я также получу возможность искупить вину, вымолить прощение за свою магию — за ту, с которой родилась, и за ту, другую, которую… обрела. Я почти чувствую, как черные браслеты покалывают кожу.