Книга Сердце вне игры, страница 132 – Нира Страусс

Трудно даже вообразить, что он почувствовал, представив свой взгляд на мир, воплощенный в линиях и цветах, кому-то другому, и когда этот кто-то не только понял, что автор хотел сказать, но и проникся этим.

К Артист-Пойнт мы подъезжаем в конце дня, как раз к блистательному закату. Смотровая площадка носит это название уже много-много лет, хотя некоторое время назад было установлено, что вовсе не с этого места делал свои наброски Томас Моран; на самом деле он работал на северной стороне каньона. Но виды отсюда и вправду впечатляющие, к тому же это место более доступно.

Здесь полно информационных стендов, рассказывающих историю художника, но возле них почти никто не останавливается и не читает. Почти никто, за исключением Эшера.

– А ты знала, что Йеллоустон получил статус национального парка благодаря работам э-э-э… – тут он косится на стенд, – Томаса Морана?

Закусываю губы, чтобы они не расплылись в улыбке, и подхожу к нему.

– Да ты что? Серьезно?

– Ну да. Говорят, когда он впервые пришел сюда и взглянул на открывшиеся ему виды, он сказал, что передать все это в живописи – за пределами возможностей человека и искусства.

Эта фраза служит заголовком информационного щита, но я прилагаю неимоверные усилия, чтобы туда не смотреть. А он все не унимается и продолжает засыпать меня сведениями, несомненно позаимствованными из «Википедии» по дороге сюда, и я даже уже и не знаю, что творится у меня в животе: то ли нервы разыгрались, то ли тот самый узел, что прирастает за счет все новых нитей, то ли вчерашняя кесадилья дает о себе знать, то ли что-то еще…

Слушаю его внимательно, растроганная до степени… болезненности.

Он вовсе не выглядит очаровательно, рассказывая мне историю одного из моих самых любимых художников.

Ничего подобного.

Он допускает кучу исторических ошибок.

И это не делает его еще БОЛЕЕ милым.

Нет.

Интересно, он попросил Винанти заехать сюда… ради меня?

Оказавшись на самой смотровой площадке, дышу еще глубже. Наслаждаюсь неописуемым видом: риолитовые стены, образуя рогатку песчаного цвета, окаймляют бурную реку, устремляющуюся вниз с сумасшедшей скоростью. Отсюда прекрасно слышен глухой рокот воды, падающей и разбивающейся тучами брызг.

Думаю о Томасе Моране и его картине. Риолит он передал в ярко-оранжевых тонах, и это наводит меня на мысль, что он тоже был здесь в этот час, час пылающего заката.

Рядом со мной встает бабушка и кладет руку мне на талию. Обнимаю ее за плечи, поставив подбородок ей на голову: десять сантиметров разницы в росте не кажутся чем-то значительным, зато позволяют вот так ее обнять.

Снова делаю глубокий вдох, на этот раз втягивая нежный аромат бабушкиных духов, ощущая щекой ее шелковистые волосы. И задаюсь вопросом: сколько эмоций может вместить в себя человек, прежде чем лопнуть? Не достигнет ли он такого предела, когда его тело, грудь, душа или как там ни назови этот резервуар, в котором скапливаются чувства, вконец переполнится так, что туда уже просто ничего не влезет? Как свинья-копилка, в которую ты уже не можешь впихнуть ни единого цента без риска расколоть керамику.

– Нет на земле другого места, где мне бы хотелось сейчас оказаться, – негромко говорит бабушка. – Как нет и никого прекраснее тебя, с кем бы мне хотелось разделить этот момент.