Онлайн книга «Где дом и дым глубин и алый»
|
Лена с трудом глотала густую горячую бурду, обжигалась, морщилась, но цедила крошечными глотками. Действительно смола, самое то, чтобы варить в аду грешников. Нос заложило, глаза слезились, но не пить Лена не могла. Ею руководили, заставляли, не было у неё собственной воли и сил сопротивляться. А тётка сидела напротив, подперев кулаком подбородок, и неотрывно смотрела на Лену. Блестящими чёрными глазами, один в один цвет мерзкого кофе. «Господи, когда оно кончится», – мысленно стонала Лена и глотала, глотала, глотала. — Ну вот, а ты отказывалась, – красные тёткины губы шевелились, словно нарисованные на пустом неподвижном лице. – Нравится? — Нет. — Понравится. Лена поперхнулась, но сумела проглотить остатки. Зернистая гуща заскрипела на зубах, облепила язык. Ничего. Можно пойти в туалет, напиться воды из баклажки, или сразу два пальца в рот, чтобы полегчало. — Всё! – Лена опустила чашку на стол, торопливо, неловко, и та упала, покатилась к краю. Тётка подхватила её быстрым змеиным движением, не меняя позы. Повертела в пальцах, рассматривая потёки на внутренних стенках, и снова уставилась на Лену. — А если я тебе скажу, если скажу, – протянула она, – что ты останешься здесь навсегда? — Где? С вами? – ужаснулась Лена. — Здесь, – широко повела рукой тётка. — Ни за что. — Хочешь вернуться к себе? И месяца не пройдёт, как папашу твоего закроют в больничку для буйных, Маринку – пинком под зад, потому что она вам никто, а тебя с братом отправят к полоумной бабке. Или в детдом. Хрен редьки не слаще, согласись. — Этого не будет. Папа… папа больше не будет. Мы что-нибудь придумаем. — Считаешь себя взрослой, да? — Считаю! — Но ты не взрослая. А повзрослеешь, когда поймёшь, что дети не могут спасать родителей. И никто никого не спасает. Человек помогает себе сам, только так. — Ну вы-то в этом разбираетесь, да? Отлично себе помогаете за чужой счёт. — Пришлось научиться. Ничем её не проймёшь. Удобно жить без совести, никого не любить, никого не жалеть. Рузе удобно, а Лену от такого воротит. И хочется сказать тётке, что она ущербная, неполноценная и никому не нужна. Но Руза смотрит на Лену как на забавную зверушку: знает все её мысли и смеётся над ними. И поэтому Руза сильнее. Они пропахли шашлычным духом, вымокли у фонтана, потому что там брызги, но уже обсохли, а ещё видели трёхэтажный теплоход с туристами! А фонтан не пел, продавщица попкорна сказала, что он давно не поёт, только светится. Зато возле памятника дяденьки на барабанах стучали, и ещё один с дудкой был, а люди там танцевали. Вот так ногами притопывали и руками вот так делали (это лезгинка, сказала Марина). Люди просто шли мимо, а потом начинали танцевать, все подряд, целых сто человек. У Диника плохо получалось, он просто кружился. И они ели чуду (чуду – с ударением на второй слог, сказала Марина), круглую лепёшку с творогом внутри. Только творог несладкий, но вкусный, а лепёшка тоненькая-претоненькая, тебе, Лена, надо тоже попробовать, когда живот пройдёт (кстати, как ты себя чувствуешь, сказала Марина). Лучше. Намного лучше. Но чувствовала она себя плохо, ужасно, просто омерзительно. Будто волос наелась. И стирального порошка. И битых стёкол. Лену мучила чудовищная изжога. Это всё тёткин кофе. Тётка и кофе – смертельное комбо. |