Онлайн книга «Пока, до завтра!»
|
Мало найдется семей, которых беда всегда обходила бы стороной, но на семью моей матери в годы между тысяча девятьсот девятым и тысяча девятьсот девятнадцатым обрушилось столько несчастий, что одной семье как будто и чересчур. Дед мой как-то заночевал в одном фермерском доме, был там укушен за ухо не то крысой, не то хорьком и три месяца спустя умер от заражения крови. Единственный брат моей матери попал в автомобильную аварию и лишился правой руки. Младшая сестра матери никак не могла разжечь камин и плеснула в него керосину – на ней вспыхнула одежда, и шрамы от ожогов остались на всю жизнь. У моего старшего брата, когда ему было пять лет, нога попала во вращающееся колесо повозки. Во времена всех этих бед я был еще так мал, что либо ничего о них не знал, либо не испытывал по их поводу никаких чувств, потому что узнавал о них, как говорится, через третьи руки. Когда брат раздевался перед сном, он оставлял свою искусственную ногу прислоненной к стулу. Мы спали в одной комнате, и протез брата был для меня такой же привычной вещью, как его кепка и бейсбольная перчатка. Жалость к себе ему была не свойственна, и старшие всегда следили за тем, чтобы не выказывать своего огорчения по поводу случившейся с ним беды. Все мои чувства по поводу его «несчастья» были запрятаны глубоко в подсознание (если допустить, что таковое вообще существует) – там, где мне было до них не добраться. Мой младший брат родился в первый день нового года, на пике эпидемии инфлюэнцы тысяча девятьсот восемнадцатого. Наша мама умерла два дня спустя от двусторонней пневмонии. После этого несчастья прекратились. Худшее, что могло произойти, уже произошло, и жизнь лишилась красок. Мы не верили собственным глазам, но стойко сносили венок на двери, похоронного распорядителя, который то приходил, то уходил, бесконечный поток еды, удушливый запах белых цветов и все прочее, включая первую из череды экономок, которые заботились о младенце и за столом занимали место матери. Оглядываясь назад, я понимаю, что эта женщина с землистым цветом лица и плоской грудью вытянула несчастливый билет задолго до того, как увидела нас. Она пришла из мира, о котором мы ничего не знали, и я не помню, чтобы у нее когда-нибудь были выходные. Думаю, она попыталась стать матерью мне и моему старшему брату, но броня нашего сопротивления была так крепка, что одной неловкой попытки ее пробить явно было недостаточно. Мы слишком хорошо понимали, чего лишились, и фальшивой нежностью нас было не провести. За нами присматривали и сестры матери, и сестры отца, и наша бабушка. Если бы не они, не знаю, что стало бы с нами в этом печальном доме, где жизнь замерла в неподвижности и никогда ничего не менялось. Отца смерть моей матери практически уничтожила. Вечерами после ужина он ходил по дому, и я ходил вместе с ним, приобняв за талию. Мне было десять. Он шел от гостиной до прихожей, потом, повернув, проходил мимо напольных часов и шагал в библиотеку, а из библиотеки – в гостиную. Или же шел из библиотеки в столовую, а оттуда через другую дверь – в гостиную и снова в прихожую. Поскольку он ничего не говорил, я тоже молчал. Я только пытался, когда он собирался повернуть, предугадать, в которую комнату он сейчас направится, чтобы нам друг в друга не врезаться. Его взгляд был сосредоточен на чем-то за пределами всех этих комнат, и лицо было пепельного цвета. Из разговоров, которые велись при мне, я знал: отца терзает мысль о том, что беда произошла по его вине. Если бы он только позаботился о мерах предосторожности, если бы сделал то-то и то-то… Ерунда все это, ничего бы не помогло. Посреди бушующей эпидемии, когда людям рекомендовали избегать скоплений народа, отец и мать сели в переполненный поезд и отправились за тридцать миль в Блумингтон, где больницы были лучше, чем в Линкольне. Но даже если бы мама родила ребенка дома, она бы все равно подхватила испанку. Мой старший брат ее бы заразил, или отец, или я. Мы все переболели. |