Онлайн книга «Пока, до завтра!»
|
Это было очень в духе отца: хотя он рассердился на нее и сам больше никогда не ходил на ее уроки, меня из детской группы он забирать не стал. В пятницу учительница попросила меня задержаться после того, как остальные мальчики и девочки уже ушли. Она была взволнована, но так и не смогла мне объяснить, в чем дело. Может, она чувствовала, что я наполовину на ее стороне, а все остальные, почти без исключения, – нет? Она поступила правильно и даже ни на секунду не задумалась над тем, что эти двое – люди из почтенных семейств, а она – соломенная вдова, вынужденная растить двоих маленьких детей и к тому же не местная. В общем-то, она могла даже и не знать, кто тут к какой семье принадлежит. Я пожалел ее – как всегда жалел тех, кто плачет. И предал собственного отца: стоял там и слушал все, что она о нем говорила. И испытывал чувство неловкости оттого, что вокруг него разыгрался скандал. Одним из лучших отцовских качеств мама считала его прирожденные способности к музыке. В надежде, что его талант мог передаться по наследству, она договорилась с монахиней, преподававшей музыку в католической школе, об уроках фортепиано для моего старшего брата. Когда мне исполнилось шесть, я тоже отправился вместе с ним в дом, где жили монахини, – на свой первый урок музыки. Сестра Мэри Анис показала мне, как ставить руки на клавиатуру, но тут я взглянул на ее зубы – кривые, как у ведьмы, – и разрыдался. Она велела брату привести меня снова, когда мне исполнится семь, – к тому времени она обзавелась искусственными зубами, они кривыми не были, и я мог смотреть на нее спокойно. Способностей к музыке у меня не обнаружилось, и заниматься я не любил. А вот что мне нравилось, так это биографии композиторов, которые мне выдавали по одной за урок в виде разрозненных страниц напечатанного материала, которые полагалось сгибать и прошивать по линии сгиба, и еще я получил перфорированный лист с иллюстрациями, чтобы вклеивать в нужные места биографий. В первой из таких книжек я прочел о том, как злой старший брат Иоганна Себастьяна Баха завидовал его таланту и не подпускал к нотам, по которым тому хотелось играть, поэтому Бах вставал по ночам и переписывал ноты при свете луны, что было губительно для его зрения. Я привязался к затюканному Иоганну Себастьяну Баху, а после него – к Генделю и его «Музыке на воде», а также к Гайдну, Моцарту, Бетховену, Шуберту, Шуману, Мендельсону, операм Вагнера и вообще ко всей классической музыке. Играть я от этого лучше не стал. «Да нет же! – кричала из соседней комнаты мама, когда я занимался дома. – Ми бемоль, а не просто ми!» Тогда я вставал с крутящегося табурета и шел взглянуть на часы в прихожей. На пианино в гостиной стоял маленький патефон, после ужина отец по два или три раза прослушивал новую пластинку, чтобы разобраться, какие там аккорды, и все – уже мог играть. Он исполнял регтаймы и песни из мюзиклов той эпохи. У него была прекрасная манера игры, люди обожали его слушать. Как-то он сел рядом со мной за инструмент и попытался научить играть на слух. Я не понял ни слова из того, что он говорил. Ему не доставляло удовольствия слушать, с какими мучениями я пробираюсь сквозь «Молитву пастушка», к тому же он хотел, чтобы я полюбил ту музыку, которая нравилась ему, поэтому, когда мне исполнилось двенадцать, он, не спросив, хочу ли я этого, забрал меня от сестры Мэри Анис, Баха, Генделя и Гайдна и нашел для меня новую учительницу – молодую замужнюю женщину, которая играла на органе в католической церкви и была ближайшей подругой моей мачехи. Пьеса, которую она, по рекомендации отца, дала мне разучивать, называлась «Бледно-голубое платье». Учительница мне понравилась, но во мне развилась глубокая неприязнь к этой бессмысленной песенке, потому что я неделю за неделей играл только ее, и ничего больше. Никакого прогресса я не демонстрировал. Так я нашел способ хоть в чем-то противостоять отцу, не выказывая при этом видимого непослушания. |