Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Убеждён – не будь этого финала, спектакль всё равно бы сняли. Он был о трагическом положении интеллигенции в период безвременья. И «уважающие классику» церберы унюхали это и подняли вой. Галдёж по поводу «дописывания Чехова» лишь прикрывал истинные причины запрета. Сочувствующие предлагали пожертвовать сценой омовения для того, чтобы обезопасить спектакль… И не думал – без эпилога это был бы уже не мой спектакль. Такой финал с необходимостью завершал всю цепь сдвигов хрестоматийного прочтения, которыми наш «Иванов» был богат. Даже если бы доводы противников спектакля не были смехотворны, всё равно бы не сократил. Как говорится – принципиально. Истинная свобода приходит, когда режиссёр пользуется правом на своевольное выражение того, что ему диктует чувство. Настройка Кого не завораживают звуки, что раздаются перед началом концерта? Настраиваются инструменты. В этой какофонии нечто весеннее – пробуждение, обещание, ожидание. Когда дирижер Василий Синайский пригласил работать над ораторией Оннегера «Жанна Д’Арк», я не пропускал возможности наблюдать за этим обыденным для музыкантов чудом преображения. Достают дремавшие в футлярах инструменты, хохмят, чертыхаются, анекдотничают, но когда скрипка у щеки – полная отрешённость. Все настраиваются на чистое «ля». Мой спектакль о мольеровском театре начинается этим священнодействием, переходом из суеты в музыку. Это всякий раз ново и неожиданно. И напоминает четвёртый этаж – настройку актёров, каждый из которых сам по себе и инструмент, и музыкант, настраивающийся на камертон режиссёрского предчувствия. В «Принце Гомбургском» тон задал пастернаковский перевод, в «Иванове» – сценография, в «Чукоккале» – стихи, а в «Завтра была война» – Изабелла Юрьева и кадры кинохроники, которые заставили содрогнуться. Был готов лишь первый акт инсценировки повести Бориса Васильева, когда мы собрались. Я прочитал его и включил магнитофон с записью неведомой для молодых актёров Юрьевой. Голос звучал так издалека, что заставлял вслушиваться. Принеси я запись сверхмодной рок-группы, такого внимания не удалось бы достичь. Это было начало – «ля», а по-настоящему мы втянулись в тему, нащупали интонацию спектакля, просматривая киножурналы предвоенного года и весны сорок первого. Снежное поле, вереница странных танков и захлёбывающийся голос диктора – эти танки из фанеры введут в заблуждение врага, если грянет война. А вот Осоавиахим, крепя оборону, проводит под Воронежем забег на собачьих упряжках. Первое свободное празднование Первого мая в детском саду Вильнюса. Молотов на вокзале дружески пожимает руки военным в шинелях с лисьими воротниками. Льются сверхплановый ситец, сверхплановый кумыс, и ни слова об уже захлёбывающейся кровью Европе. А главное – лица, лица, лица. Люди улыбаются, рапортуют об успехах, записываются в спортивные общества, поют, присягают, чокаются рюмками, желая стране и друг другу счастья, дают обязательства, приветствуют, хохочут, демонстрируют льготные путёвки в дом отдыха, не ведая, что всего лишь несколько месяцев отведено им судьбой. Они ещё ничего не знают, мы – почти всё. Они смеются, мы – плачем. В маленьком просмотровом зале мы почувствовали, что вот так же должны будущие зрители смотреть наш спектакль. Камертон был дан, теперь надо было настраивать по нему весь ансамбль. |