Книга Замри. Роман с театром, страница 133 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 133

Неужели в самом деле все сгорели карусели? – этот вопрос, вынесенный в название спектакля («Чукоккала» – второе название), не так прост. Поданный крупным шрифтом на афишных стендах, он должен был вызвать в то безапелляционное время у горожан недоумение не меньшее, чем появление Крокодила в Петрограде. Ответ, который давал наш спектакль, – не сгорели! – относится не только к предыстории ярмарочного аттракциона, но и к ценностям, которые людям удалось спасти от костров.

«Глупо, Паша, и старо»

Ответ чеховского Иванова на умозаключение друга – тебя, брат, среда заела – и в трудные времена, и в более лёгкие (если такие бывают) всегда звучит как предупреждение. Решив рассказать о репетициях «Чукоккалы», никак не предполагал, что заговорю о годах, в которые она создавалась. Костры и доброхоты втискиваются в текст помимо воли, словно игнорируя моё нежелание вспоминать о них.

Всё так, но не хочется вымарывать то, что приходит само. К этим неожиданностям бережно отношусь и в спектаклях, даже если они нарушают чистоту стиля. Во внезапности их появления есть своя правда – правда неподчинённости живого схеме.

«Иванов» заканчивается ремаркой: «отбегает в сторону и застреливается». (Кнебель толковала, что он отбегает в сторону не просто чтобы не помешали, это – проявление интеллигентности.) У меня эта сцена получилась. В разгар скандала никто не замечал исчезновения Иванова и не слышал выстрела. Когда опомнились и принялись искать его по всем углам, то обнаружили мёртвого за диванчиком. Получалось довольно выразительно, но я никак не мог завершить спектакль. Казалось, развязка ранней пьесы Чехова слишком информативна, не было ощущения необратимой оборванности, перехода этой житейской истории в новое качество. И здесь, на репетиции, пришёл другой финал – обмывание тела Иванова. Призрачно-лунный свет, блестят тазы, сено, тюлевый саван, вода, тряпки, вальс – и деловито хлопочут Авдотья Назаровна и Зюзюшка. Вот и всё.

Я позвал актёров в зал посоветоваться, но уже чувствовал, что тут сходится многое. Во время репетиций «Иванова» не покидало ощущение, что пьеса написана врачом. И в жёсткой наглядности таинства омовения была та мужественная простота, которой, на мой взгляд, отличался доктор Чехов. Обнажённое тело Иванова, красивое, большое, как бы свидетельствовало о том, что человек этот был рождён для чего-то значительного. А победу незначительного подчёркивали чуждые ему при жизни Назаровна и Зюзюшка, готовящие тело «русского Гамлета» к погребению.

Давно приметил, что во время спектакля захожу в зрительный зал смотреть как раз те сцены, которые получились, и покидаю его перед эпизодами, не приносящими радости. По этим заходам-уходам можно безошибочно определить моё отношение к сотворённому. Пожалуй, не было ни одного спектакля «Иванова», в котором я не смотрел бы финал.

В зале стояла та мёртвая тишина, которая сопутствует встрече со Смертью. Вот так же замер я в гаагском музее перед «Уроком анатомии». Скорее всего, именно потрясение рембрандтовской картиной отозвалось так нежданно-негаданно.

Как раз этот финал и стал поводом к запрету спектакля. Сначала он оскорбил «эстетические чувства» критика Прокофьева, официального знатока системы Станиславского. Потом шокировал Нину Велихову. Она выступила с сумбурной его критикой на одной из рижских конференций и не была принята аудиторией. Никто ничего не понял, даже министр морщился. Но Велихова не успокоилась и недолго думая написала в «Правду», конечно же, об извращении классики. Ужас – человек мечется, как мышь в амбаре, и т. д. и т. п. Главное обвинение – пессимизм. (Неужто она в самом деле полагала, что самоубийство Иванова проложило путь к светлым социальным переменам?) И пошла волна. Незамедлительно – подвал в «Советской культуре» под призывающим к порядку заголовком «Уважать классику!». Само собой, софроновский «Огонёк» не остался в стороне. А начальник управления театрами Чаусов просветил читателей «Комсомольской правды», что самое страшное в рижском спектакле – религиозный финал!

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь