Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
А с Любимовым мы шли по эстонской просёлочной дороге. Он говорил о задуманной «Ревизской сказке». Концепция доходила до меня с трудом. Не то из-за жары, не то из-за того, что Юрий Петрович перескакивал с Гоголя на Достоевского и возвращался к Пушкину. Вдруг он резко остановился, так что пыль поднялась: «Смотри!» Он стал показывать, как в начале спектакля будут ножницами разрезать занавес из шинельного сукна. Так Юрий Петрович перевёл на свой язык известное предположение, откуда мы все вышли. Уж сколько переговорено о театре представления и театре переживания. Но ничего лучшего не знаю, чем то, как на репетиции «Мольера» показал Ефремов. Подтрунивая над театром представления, он сел в позу роденовского «Мыслителя» и потом сказал: «Ну кто так думает?» Я заинтересовался: «А как думают?» И произошло чудо. Олег Николаевич встал, будто освободился от всего лишнего и переместил, как сказал бы Михаил Чехов, центр тела в голову. Отрешенность, покой и словно нимб вокруг лба. Сделайте мне неудобно! Самое трудное – репетировать лёгкие сцены, те, что в театре принято называть понятными. Когда актёр говорит: «А, это понятно!» – ничего хорошего не жди. Как «понятно», так – расслабленность и самоуспокоение. Ещё есть словечко «удобно». Режиссёр делает удобно актёру, художник режиссёру, партнёр партнёру – не театр, а бюро добрых услуг. Коллективное творчество – это сплошное неудобство. Если есть в нём что-то соблазнительное, то это возможность создать друг для друга такие неудобства, преодолевая которые каждый может подняться на высоту, ранее им в себе не предполагаемую. Режиссёр, принимая у сценографа удобный по всем статьям макет, прежде всего обедняет себя. Как и актёр, выпрашивающий у режиссёра удобную мизансцену. Цепная реакция взаимообеднения. Замысловатая хореография рижских «Последних» возникла как результат растерянности при выходе на сцену: множество столов и столиков, диванов и диванчиков, этажерок и тумбочек, приткнувшихся к стенам, а сама площадка открыта, как цирковой манеж с его вызывающей пустотой. Актёры чувствовали себя неуютно, неприкаянно, все мешали друг другу. Отсутствие «опорных точек» в горьковской пьесе, где быт играет не последнюю роль, нервировало их, вызывало раздражение – не Шекспир ведь! Не на что было опереться, облокотиться, некуда спрятаться или уютно примоститься. Артисты казались беспомощными, они словно потеряли ориентацию в пространстве. Я прервал репетицию и распустил всех по домам. Но впоследствии именно эти неудобные условия игры заставили искать небанальные решения, подтолкнули к возникновению мизансцен, передающих тот дискомфорт, в котором пребывают герои пьесы. Получилось так, что сам процесс покорения актёрами «трудного» сценического пространства, их борьба с ним способствовали выявлению драматического напряжения действия. Необходимый эффект возник в результате «трудностей», заложенных в условиях игры. Спустя десятилетия, когда мы с Китаевым вновь вернулись к «Последним», этого не случилось. Многое изменили в сценографических деталях, но принцип остался тем же. Просчёт – на маленькой сцене табаковского театра декорация вполне соответствовала смыслу, который мы в неё вкладывали, но выглядела слишком уютно, не хватало той разверзнувшейся пустоты, что настраивала прежний спектакль на трагический лад. Я окончательно убедился в этом во время гастролей табаковцев в Риме. Поставили декорацию на большую сцену – и всё стало на места. |