Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
— Заходите раз в два-три дня, только лучше попозже вечером, я буду давать вам газеты. Он попытался всучить Лее за газеты рублевку, но она, конечно, не взяла. А Ваган все не уходил. На то было две причины. Прежде всего, ему хотелось узнать, почему в Леиных глазах появилось столько безысходной печали. А во-вторых, он размышлял, как ему, не позорясь и не пугая Лею своей отталкивающей тайной, уговорить приносить ему газеты самой. Ну действительно, что ей стоит лишний раз пробежаться вверх-вниз по стесанным ступенькам перехода? Уж точно в сто раз легче, чем ему на протезе. Вечером к Бухманам заглянул Гендлин. Он уселся пить чай со знаменитым Мининым штруделем, явно собирался тут задержаться, но тапки надевать не стал. Он хвастливо вытянул ноги в новых ботинках, на которые достаточно было взглянуть, чтобы быть уверенным, что удобнее не бывает. — Как вам нравится моих нових ботинок? Это шо-то особенного! Они мягче пуховых носок, я ув них не ползу, а летаю! И это все волшебных рук тот армянский парэнь, шо открил будка у подземный пэрэход! Вот уж действительна: бох отнял у него ногу, но руки дал золотые! Леичка, крейндалэ моя, ты бы заглянула к нему, он точно придумает тебе шо-то лучше на ноги! Рано утром Лея с пачкой газет и половинкой штруделя скреблась в дверь Вагановой будки. Он открыл ей и привалился к дверному косяку – ему тяжело было долго стоять без опоры. Лее тоже, но она терпела. Он не стесняясь уставился на ее страшные ортопедические ботинки. Она не стесняясь смотрела на желтый пластик торчавшего из-под штанины протеза. И оба они сначала улыбнулись, а потом начали хохотать как сумасшедшие. * * * Они вместе уже лет тридцать. У них две чудесные девочки с самыми красивыми в Малаховке ногами. Никто больше не называет Вагана одноногим или калекой, а ее – Лейкой-Нога-Там. Уж какие ноги у них обоих ни есть, они там, где надо. Только газетный киоск перенесли с платформы вниз, поближе к Вагановой будке. Чтоб не расстраивать вокзальных кассирш. Дедов ковчег Мой дед, мамин отец, был белобилетником – до войны у него случилось два инфаркта, и он был совсем не боец. Но в Первую мировую воевал и попал в немецкий плен. Поэтому по-немецки, который успешно лег на его родной идиш, говорил чище, чем по-русски и по-украински, хотя в Донецке, или, как его тогда называли, в Сталино, это мало пригодилось. Осенью 41-го года немцы стремительно двигались по Украине, и ясно было, что вот-вот Сталино окажется под ними. Все боеспособные мужчины уже были мобилизованы, поэтому в городе оставались преимущественно женщины с детьми, инвалиды, ну и еще некоторые работавшие на важных промышленных объектах и их руководители. Эвакуация производилась довольно хаотично, выборочно, очень скудными усилиями и средствами, и было ясно, что выехать удастся совсем немногим. Настроения при этом были самые разные. Украина немцев помнила и не очень боялась, коммунистов же многие недолюбливали, репрессии перед войной были жесточайшие, а работа в шахтах на износ, так что некоторые смотрели на грядущую оккупацию не только со страхом, но и с надеждой. Конечно, и до Сталино доходили слухи о немецких зверствах, особенно в отношении еврейской части населения. Но до войны мы с немцами дружили, так что эти темы в официальной печати были непопулярны, а с началом войны в основном имели форму именно слухов, а слухам верить многие не хотели. Друзья говорили деду, что такой первоклассный портной, который к тому же еще знает немецкий, и при немцах прекрасно проживет, а его опыт пленного – прямое доказательство немецкого гуманизма. Однако дед сказал, что, если слухи правдивы хоть на один процент, надо бежать. |