Книга Сделка, страница 89 – Лейла Фэй

Но что насчет завтра? Могу ли я доверять Весне? Или Чеслава права и есть риск, что Светко превратится в оборотня?

Или, может, это все неважно, потому что Воланд здесь – наверное, наблюдает за всем для своего больного развлечения. Если он проклял Пшемыслава, он может сделать то же самое со Светко.

Боги! Почему я не подумала об этом раньше?

— Дай мне, – хрипло говорит Алина, забирая кружку из рук Янека.

Я снова моргаю, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Взгляд падает на руку и пилу под столом. На лезвии топора, валяющегося рядом, – обгоревшие кусочки мышц Светко. Интересно, будет ли Даробор пользоваться инструментами после всего этого?

Так, надо собраться с мыслями. Что еще сказала Весна? Ах да, обработать рану.

— Присмотрите за ним, – говорю я и выхожу, не дожидаясь ответа.

Снаружи гораздо прохладнее. Я жадно глотаю свежий воздух, пытаясь избавиться от вони горелой человеческой плоти. И все же она не уходит полностью. Запах запутался в моих волосах и платье, прилип к коже. Я чувствую его на губах – жирное, отвратительное присутствие.

Я иду к колодцу и мою руки и лицо холодной водой, не заботясь о том, что волосы и платье тоже намокают. Становится немного лучше, но я все еще слаба и дрожу, когда встаю и смотрю на небо. Луна высоко, Хорс наблюдает за миром смертных.

Запах все еще во рту, поэтому я срываю несколько листьев мяты и жую. Затем направляюсь к высоким, крепким стеблям коровяка, крошечные желтые цветы которого поблескивают в бледном лунном свете. Я собираю горсть больших мясистых листьев, поглаживая покрывающий их пух, чтобы не кололся.

Ужасно не хочется возвращаться.

В хижине я растираю листья на чистой полоске льна, а когда выступает сок, осторожно накладываю их на культю Светко и плотно заматываю.

— Свежие листья коровяка лучше всего подходят для заживления ран, хрипло говорю я, не поднимая головы. – Светко должен остаться здесь до утра. И возможно, на следующую ночь. Полнолуние еще не закончилось.

Я не поднимаю взгляда, не объясняю. Усталость, проникающая до мозга костей, неодолимая. Даже когда говорю и двигаюсь, кажется, что я где-то вне своего тела. Когда тяжелая рука ложится мне на плечо, я вздрагиваю и нервно поднимаю взгляд. Это всего лишь Даробор – глаза слишком пронзительные, но добрые, лицо спокойное.

— Можем поговорить снаружи?

Я тупо киваю и следую за ним. Когда мы выходим, Алина поет скорбную колыбельную Светко. Словно он – ее дитя, нуждающееся в утешении.

— Он превратится, знахарка? – спрашивает Даробор, когда мы стоим перед хижиной.

Прохладный воздух сушит мой пот и обещает облегчение. Я смотрю на луну, чувствуя себя беспомощной и измотанной. Лгать бесполезно.

— Может. Я не знаю.

Я смотрю на него – по-настоящему смотрю, замечая глубокие морщины на смуглом лице. Даробору около сорока, но эта ночь состарила его по крайней мере на десять лет. На висках полно седых волос, а еще вчера они были русые.

Хотя, возможно, это свет луны заставляет его выглядеть старше.

Черты лица твердые – решительный нос, густые брови, щеки полные от сытной жизни. Он большой и сильный, и внезапно я чувствую к нему благодарность. Даробор – один из немногих людей в нашей деревне, кого я уважаю.

Ко всему прочему, он никогда не выступал против меня, по крайней мере, я ничего об этом не знаю.