Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 25 – Екатерина Нагорная

* * *

Гости боярские и правда оказались крайне неприятной публикой.

У нас с Серым был, так сказать, санитарный выход перед сном. Бродили себе тихонечко, практически по стеночке, чтобы никто не заметил.

Двор огласился рёвом. Из бани вывалилась толпа голых мужиков. Дома я однажды смотрела документалку о дикой природе. Там показывали оленей во время гона. Вот как-то так, примерно, это всё и выглядело. Дружинники князя, а это были они, толкались, кидали друг друга в снег, ржали и издавали неразборчивые звуки, что-то вроде «бабубы», «бабыбабы» и что-то ещё подобное. Бабуины какие-то. Не скажу, что наши, боярские, мальчики-зайчики и лапочки пушистые, но как-то скромнее, как-то достойнее, что ли, себя ведут. Во всяком случае, на маралов в гоне не похожи.

Так колояровы опасения стали мне близки и понятны. Даже Серый проникся. Мы с ним забились в какую-то щёлочку, как и хотел тиун, мышками, мушками малыми, немножко зажмурившись пережили эти игрища и потихоньку слиняли к себе. Полуволк после этой прогулки сказал, что согласен выходить один раз — ночью. Потерпит несколько дней, так уж и быть. Ох, трусишка Серенький. Но я с ним была согласна.

Правда, долго в безделии не высидела. Уже через день пробралась на псарню затемно. Хныш там без меня, наверняка, со щенками замучился уже. А там придумаю что-нибудь: шапку мужскую у псарей попрошу — косу спрятать — да тулупчик какой. Сойду, небось, за парня. Главное, не мельтешить и под ногами у гостей не путаться. А там, глядишь, князь и по дому соскучится.

На псарне я узнала, куда подевались лучшие собаки и лошади.

— Глаза завидущие у князеньки нашего, — непочтительно сплюнул Никша. — Как чего увидит, так подавай ему тотчас же. Шуба ли, конь али девка. И попробуй, не отдай — силой заберёт и того больше. Ещё княжичем был, а уже нрав загребущий показывал. Только тогда князь-отец окорачивал, а ныне изворачиваться приходится. Это он ведь мать Серого свёл. «Хороша, — говорит, — собачка. Отдавай»

— Неужто так и отдал боярин? — как-то не вязалась у меня такая покладистость с тем, кого я знала.

— Отдал. Вон, боярин Перегуда, сосед, не отдал так собаку. Всё одно увели. Только ещё псарей поколотили чуть не до смерти и псарню разломали. Так к тому ж и сыновьям его досталось. Громилы-то у князя какие. Проще отдать.

У князя громилы, остальные — терпилы. М-да... Неприятная ситуация вырисовывалась. Вот чего они, бояре эти, не соберутся разом, да не сбросят одного самодура? Хотя я в здешней политике вообще ноль полный. Раз терпят, значит, наверное, в этом есть смысл. Опять же, если вспомнить битых дружинниками боярских сыновей, то как-то вообще скверно могло выйти: Данечка совсем мальчишка ещё. Чтобы его защитить, может и правда, лучше не лезть на рожон.

Заодно поставила себе отметочку, что надо бы начинать здешней жизнью поактивнее интересоваться. А то сижу тут, как в норке. Ничего не знаю. Надо вливаться в действительность, встраиваться надо.

С этими мыслями я и не заметила, как столкнулась нос к носу... с князем.

Я как-то сразу поняла, что это именно он.

Князь Любомил был такой милашка. Росточку небольшого, чуть выше меня, такой весь ладненький, крепенький — ух, боровичок! Нет, для боровичка слишком гладенький да и не такой уж крепенький. Скорее, густой кисель в пакет налили и завязали туго. Кудри тёмные кудельками вьются, мелким бесом. Бородка мягкая, от масла аж сияет. Ротик-клюковка, сочная, влажная. Бровки домиком, реснички пушистые. И глаза жёлтые, жадные, недобрые. Ни дать, ни взять, избалованный мальчишка в песочнице: у кого что отобрать, не горлом, так кулаками своего добиться. Понятно, о чём Колояр и Никша говорили. Дура ты, Славка, сидела бы в каморке своей, а так, кажется, что-то будет.