Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 111 – Екатерина Нагорная

Вот так вот. Думали волшебные персонажи (ну а как их ещё назвать?), что спрячутся от врага хитрого в Месте силы, у источника живой и мёртвой воды. А получилось, что и не спаслись, и явку провалили — сами сорников к сокровенному привели. Хорошо, что хотя бы защита у пещеры с озером устояла. Страшно представить, что могло бы быть, если бы Зелён-батя запитывался напрямую из озера с живой водой. У меня фантазия богатая — я представила и ужаснулась. Но, если пробиться сквозь дурацкие ухмылки и многозначительную игру волчьими бровями, наше в ней... хм... пребывание защиту эту восстановило и даже усилило, скорее всего. Что ж, уже приятно.

Прилетела птичка, размером чуть побольше голубя. Села на яблоню, распушила пёрышки тёмно-синие, выдала трель звонкую, отряхнулась, крыльями ударила — разлетелись пёрышки. И осталась птичка, нет, не лысая, а в новых пёрышках — в молочно-розовых да в жёлтеньких. В рядах наблюдателей оживление случилось. Кто срочно заторопился да в траву нырнул, кто головку под крыло спрятал, кто лепестки сомкнул, кто, напротив, листья развернул пошире. Звёзды свет пригасили, звон приглушили да снова за тучку.

Одни мы остались.

— Утро, — сказал Серый Волк и зевнул, как бы намекая.

Но у меня ещё были вопросы.

— А почему, интересно, сорникам люди взрослые понадобились? С детьми-то проще было бы. Воспитали бы под себя, как Дана собирались...

Серый Волк посмотрел на меня укоризненно, мол, что несёшь-то, боярыня, и лениво зевнул:

— А я бы тоже не стал детишек брать. Возни с ними много.

— Ну ты-то понятно, — хмыкнула я, — Ваше дело не рожать... Хотя, вообще-то, волки постоянные пары создают, нет? А ты...

— А что я? — вскочил, напыжился, — Я один такой, зверь вещий. Живу долго, делами важными занят.

— Да-да-да... Я одинокий волк, я страж этого мира. Ауф. Ага. Сын в одном месте, мать его — в другом... У князя-клюковки, жабы алчной да злобной. Сгинула уже, поди.

— Ничего не в другом! И ничего не сгинула! Думаешь, кто Звенку-красавицу со двора княжеского свёл? Я! Едва к сорникам ловушку ту засечную, о какой сказывал, не угодил, а с собой забрал, в саду этом поселил.

— Ну и где она? Звенка?

— С сыном ушла! А я один тут теперь... куку-у-у-у-ую-у-у!

Ох, бедолажка! Пожалеть бы его, да только я за слова о сыне уцепилась и никакой жалости.

— А сын куда пошёл? А?

— Да по ми... Эй, боярыня! Ты меня на слове-то не лови. Сказал, не надобно о тех двоих спрашивать, значит, не надобно. Значит, не должно тебе знать об этом до поры!

— Да кто тебе запретит сказать, а, зверь вещий? Не ты ли сам себе господин да хозяин? Ну скажи, ну Волче! — я едва не взмолилась.

Всё зря. Встал Серый волк, отряхнулся — снова собой сами стал. Будто и не он сейчас шавочкой дрожал, да волком ленивым позёвывал. Глаза — фонари жёлтые. В зрачках чёрных — мрак да бездна — гляди да держись, чтобы не утонуть.

— Есть порядок, боярыня Ярослава. Не нами он заведён, на нам его и нарушать — для того сорники поганые имеются. А мир на порядке том стоит и держится до края. Что-то разнюнился я тут с тобой, рассупонился. Только всё, что знал да что сказать должен был, сказал. Дальше уж сама думай.

— И это всё? — я что-то как-то разозлилась даже.

Сплетни да недомолвки одни. Нет, ну знаний о сорниках подкинул, конечно. Что с мальчишками моими всё в порядке, намекнул. А дальше-то что?