Книга Свадьба бывшего, страница 58 – Ольга Слободская

Он не пошевелился. Только руки на руле сжались, медленно, до белизны, как сжимались у него всегда, когда он что-то держал внутри и боялся, что выпустит.

— А потом я узнала, что беременна, — сказала я тише. — И рожала одна. Двадцать часов. А ты в это время был на своём севере. И тебе было всё равно.

— Мне не было всё равно, — сказал он.

Он сказал это так тихо, что я едва услышала сквозь дождь.

— Что?

— Мне не было всё равно, — повторил он, не поворачиваясь. — Первую зиму на Ямале я каждую ночь… — Он замолчал. Сглотнул. — Неважно.

— Каждую ночь что?

— Неважно, Кать.

— Скажи.

Он повернул голову. И я увидела в полутьме машины, в зелёном свете приборной панели, его лицо, и на нём было то, что я не видела семь лет. Не злость. Не холод. Боль. Такая же, как моя. Голая, без всякой брони.

— Каждую ночь выходил на мороз, — сказал он. — В минус пятьдесят. В одной футболке. Стоял, пока не переставал чувствовать руки. Потому что, когда руки болят от мороза, не так болит остальное. Мужики думали, я закаляюсь. А я просто не мог по-другому заснуть.

Я смотрела на него. Дождь стучал по крыше. Дворники метались по стеклу.

Я не знаю, кто из нас пошевелился первым. Он протянул руку, или я протянула, или мы оба. Его пальцы коснулись моей щеки, мокрой от дождя или не от дождя, я уже не знала, и я закрыла глаза, и почувствовала, как он наклоняется, как его дыхание касается моих губ, тёплое, частое…

На приборной панели завибрировал его телефон.

Мы оба замерли. Я открыла глаза. На экране светилось: «Аля». И сердечко.

Он убрал руку. Медленно. Как убирают руку от горячей плиты, когда уже обжёгся.

Я открыла дверь и выскочила под дождь.

Я не помню, как перебежала дорогу. Я помню, что ноги попадали в лужи по щиколотку, что кроссовки сразу стали тяжёлыми, как гири, что я не взяла его куртку и дождь колотил меня по голове и по плечам. Я добежала до подъезда Зои Петровны и долго жала на кнопку домофона, и пальцы у меня не попадали, и наконец Зоя Петровна ответила сонным голосом, и дверь запищала, и я ввалилась в подъезд и прислонилась к стене.

Я поднялась к ней на третий этаж. Она открыла в халате, с бигуди, посмотрела на меня, мокрую, с потёкшей тушью, с трясущимися губами, и ничего не сказала. Только втащила меня в квартиру, сунула мне полотенце и свой старый махровый халат, и пошла ставить чайник.

Миша спал на раскладушке в гостиной, обняв одноглазого кота Кутузова, и кот смотрел на меня одним жёлтым глазом и мурлыкал.

Я переоделась в ванной в Зоин халат, который пах «Красной Москвой», и вышла на кухню. Окно Зои Петровны выходило на улицу. Я подошла к нему.

Его машина стояла на том же месте. Под дождём. С включёнными фарами. С работающими дворниками. Напротив его старого дома.

— Давно стоит? — спросила Зоя Петровна, ставя передо мной чашку.

— Не знаю.

— Ну, смотри, сколько простоит.

Я смотрела. Я пила чай с малиной, который Зоя Петровна сварила из прошлогоднего варенья, и смотрела в окно. Дождь лил. Дворники ходили туда-сюда. Фары горели. Он не уезжал.

Он простоял сорок минут. Я засекла. Потом, когда дождь стал стихать, превращаясь из стены в обычный ливень, а потом в морось, фары мигнули, дворники остановились, и машина медленно тронулась и уехала вниз по Ковалихе, к Варварке, и её красные огни растворились в мокрой темноте.