Книга Свадьба бывшего, страница 59 – Ольга Слободская

— Ну? — сказала Зоя Петровна.

— Ничего, — сказала я. — Ничего не было.

— Ага, — сказала Зоя Петровна. — Я вижу, как ничего не было. У тебя на лице всё написано, как в меню. Крупными буквами.

Я села на табуретку у её окна, на кухне, которая была ещё меньше моей, и уткнулась лбом в холодное стекло.

— Зоя Петровна. Он на ней женится через восемнадцать дней.

— Знаю.

— А я его…

— Знаю, — сказала Зоя Петровна. — Пей чай.

Я пила чай. Миша спал за стеной с одноглазым котом. Напротив, на четвёртом этаже, в третьем окне слева, погас свет.

Правило организатора номер семнадцать, которое я когда-то придумала для невест, сбегающих из-под венца к бывшим: если тебе хочется вернуться к человеку, который тебя бросил, подожди сорок минут. Обычно за сорок минут проходит.

Я ждала сорок минут. Не прошло.

*До свадьбы 17 дней*

Дом на Белинского стоял на своём месте, как стоят старые дома в центре Нижнего, будто вросли в землю по колено и не собираются никуда уходить, сколько бы вокруг ни строили стеклянных башен. Пятиэтажный, кирпичный, сталинский, с аркой во двор, с лепными венками над окнами третьего этажа и с балконами, на которых сушилось бельё и стояли банки с соленьями. Во дворе росли старые тополя, такие высокие, что их верхушки качались вровень с крышей, и с них уже летел пух, первый в этом году, редкий, ленивый.

Я не была здесь семь лет. Я обходила Белинского стороной, если могла, а если не могла, то проходила мимо арки, не поворачивая головы, как проходят мимо собаки, которая когда-то укусила. Последний раз я сюда приходила за неделю до девичника, на пироги, в воскресенье. Вера Павловна тогда подарила мне серьги, и Макс провожал меня через этот двор до остановки, и у арки поцеловал, и сказал, что через две недели я буду Ветрова и больше не смогу от него никуда деться. Я сказала, что и не собираюсь.

— Мам, тут тополя, — сказал Миша. — Как в нашем дворе. Только больше.

— Тут всё больше, зайчик.

— А почему?

— Потому что старое.

Миша кивнул, как будто это было разумное объяснение, и пошёл через двор к подъезду, разглядывая лепнину над окнами. На скамейке у подъезда сидели две бабушки, и одна из них, в цветастом халате поверх кофты, посмотрела на Мишу, потом на меня, потом снова на Мишу, и открыла рот, и закрыла.

— Здравствуйте, — сказал ей Миша.

— Здравствуй, деточка, — сказала бабушка медленно. — Ты к кому это?

— К Вере Павловне. На пирог.

— На пирог, — повторила бабушка и посмотрела на меня. — А вы, значит…

— Мы по работе, — сказала я и открыла дверь подъезда.

Я знала эту бабушку. Это была баба Шура, соседка с первого этажа, которая знала про всех всё и которая семь лет назад, на мой первый визит, сказала Максу при мне: «Ну наконец-то, Ветров, нормальную привёл, а то я уж думала, ты у нас бракованный». Она меня, видимо, не узнала. Или узнала, но не была уверена. Когда я поднималась по лестнице, я слышала, как она сказала второй бабушке громким шёпотом, каким шепчут глухие: «Ты видела? Ты мальчонку видела? Ну вылитый же…» И дверь подъезда захлопнулась, отрезав конец фразы.

Вера Павловна открыла сама. На ней был фартук в мелкий цветочек поверх синего платья, на ногах войлочные тапочки, в левой руке трость. Из квартиры пахло капустой, тестом и чем-то сладким, ванильным.