Книга Свадьба бывшего, страница 31 – Ольга Слободская

Я помню, что подумала тогда очень трезво, как думают в важные минуты: этот человек меня поцеловал первым. Значит, второй раз поцелую я. И поцеловала.

Его звали Максим. Он учился в Политехе на последнем курсе, на мостостроении, и рассказывал мне про мосты так, как другие парни рассказывают про машины. В первую неделю он привёл меня на Канавинский мост в три часа ночи и заставил стоять посередине, держась за перила, пока мимо проезжали грузовики, и мост дрожал под ногами. «Чувствуешь? — говорил он. — Это он дышит. Мост должен дышать, иначе сломается. Всё живое должно немного прогибаться». Мне было страшно и холодно, и я думала, что он сумасшедший, а потом думала, что, кажется, я его люблю. Через неделю после этой ночи на мосту. Это было слишком быстро, и я не сказала ему ещё три месяца.

Он говорил мало. Это меня сначала злило, а потом я поняла, что он не молчит, он слушает. Он слушал так, как никто меня не слушал ни до, ни после: не перебивая, не кивая для вида, а по-настоящему, и потом через неделю вспоминал то, что я сказала мимоходом и сама забыла. Что я люблю груши, но только твёрдые. Что я в детстве боялась лифтов. Что мой отец присылает мне платья из Москвы, а мама вешает их в шкаф и не даёт надевать. Он запоминал всё это, как запоминают нагрузки на балку, и однажды принёс мне в пакете три твёрдых груши и голубое платье из секонда на Мытном рынке, очень похожее на то, отцовское, из девятого класса. Он сказал: «Это от меня. Его можно надевать».

Я надела его в тот же вечер. И мы пошли гулять по Покровке, и я ловила своё отражение в витринах.

Его однушка на Ковалихе была на четвёртом этаже старой хрущёвки, без лифта, и я поднималась туда, считая ступеньки, шестьдесят четыре, и всегда сбивалась на сороковой, потому что он ждал меня на площадке и начинал целовать раньше, чем я доходила до двери. В квартире была кровать, шкаф, стол с чертежами и книжная полка, на которой стояли учебники по сопромату и одна книжка Паустовского, затрёпанная, с отцовской надписью на форзаце. Больше ничего. Он говорил, что вещи это нагрузка.

Первую ночь у него мы провели при свечке, потому что во всём доме выбило пробки и электрик обещал прийти только утром. Холодильник отключился, и мы съели пачку пельменей, разморозившихся до липкой каши, прямо из пачки, сырыми, потому что плита тоже была электрическая, и смеялись до икоты. Потом он рассказывал мне про шрам за ухом, маленький, как запятая, от качели во дворе, куда он полез в шесть лет, чтобы доказать соседскому мальчику, что умеет делать солнышко. А потом, не сразу, когда свечка уже почти догорела и тени на потолке стали длинными, про отца. Про прихожую. Про то, как отец стоял на коленях в куртке и держал мать за подол пальто, а мать смотрела на вешалку.

— Я никогда так не буду, — сказал он в темноту. — Никогда в жизни.

— Как?

— Спрашивать второй раз. Выпрашивать. Я один раз спрошу, и если мне соврут, значит, всё.

Я тогда лежала у него на плече и подумала, что это очень грустное правило и что я никогда не дам ему повода его применить. Мне было двадцать один год, и я была уверена, что мне никогда не придётся врать человеку, которого я люблю.

Алина была с нами везде. Не всегда, но часто. Она была моей лучшей подругой, а у Макса ещё не было в Нижнем никого, кроме Глеба, и мы ходили втроём в кино, вчетвером на шашлыки, впятером на Волгу. Алина смеялась его шуткам громче всех. Она помнила его день рождения раньше меня. Однажды, на шашлыках на Бору, когда Макс полез в реку за улетевшей кепкой Глеба, она сидела рядом со мной на покрывале и смотрела на него, мокрого, выходящего из воды, и сказала задумчиво: «Тебе повезло, Зимина. Как обычно». Я тогда засмеялась. Я тогда не слышала в этом ничего, кроме зависти, которая бывает у каждой подруги к счастью другой, лёгкой и безобидной, как пыль на подоконнике.