Книга Свадьба бывшего, страница 117 – Ольга Слободская

— Ничего, — сказала Алина. — Нервы. Свадьба через четыре дня. Мне психолог говорит, это нормально.

Она подошла ко мне. Близко. Положила руки мне на грудь, туда, где час назад лежали другие руки, и подняла голову.

— Обними меня, — сказала она. — Пожалуйста. Мне страшно.

Я обнял. Мои руки сделали это сами, как делали два с половиной года. Привычно. Правая на спину, левая на затылок. Она уткнулась мне в плечо и замерла. От неё пахло ванилью с перцем, её духами, и ещё чем-то кислым, как пахнет у людей, которые весь день боялись.

Я стоял и держал её, и думал, что от меня, наверное, пахнет Катей. Её волосами, её агентством, её кофемашиной, которая поёт. Я думал, что Алина сейчас это почувствует. Она не почувствовала. Или почувствовала и ничего не сказала.

— Макс, — сказала она мне в плечо. — Пойдём спать. Пожалуйста. Мне сегодня надо. Чтобы ты рядом. Чтобы ты… ну, ты понимаешь.

Я понимал.

И я не мог. Не потому что не хотел. А потому что час назад у меня на губах была другая женщина. И если я сейчас пойду с Алиной в спальню, я сделаю с ней то же, что она сделала с Катей семь лет назад. Возьму то, что мне не принадлежит, под чужим именем. Солгу телом.

— Аль, — сказал я. — Я спину потянул. На объекте. Сегодня. Плиту поднимали, я подставился. Еле хожу.

Она отстранилась и посмотрела на меня.

— Спину?

— Да.

— Покажи где.

— Тут. — Я показал на поясницу. — Внизу.

Она положила ладонь мне на поясницу. Осторожно, профессионально, как трогала мамину руку, проверяя, где болит. Нажала. Я поморщился, хотя ничего не болело.

— Тебе мазь нужна, — сказала она. — И на твёрдом спать. На кровати нельзя, она мягкая, хуже будет. Ложись на диван. Я тебе постелю.

Она постелила мне на диване в гостиной. Принесла подушку, простыню, плед, тюбик мази из аптечки. Помогла мне лечь, хотя я не просил. Намазала мне поясницу, тщательно, тёплыми руками, и укрыла пледом до плеч, как укрывают ребёнка.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Она пошла к двери спальни и остановилась в проёме, держась за косяк. В спальне горел ночник, и свет падал на неё сзади, и я не видел её лица, только силуэт.

— Макс, — сказала она. — Ты меня ещё любишь?

Я лежал на диване, укрытый пледом, с намазанной поясницей, которая не болела, и смотрел на её силуэт в дверях.

Я никогда в жизни не врал женщине, что люблю её. Ни разу. Я вообще редко говорил это слово. Кате я сказал его через три месяца, на Канавинском мосту, в три часа ночи, когда мост дышал у нас под ногами. Алине я говорил его, наверное, раз пять за два с половиной года. На Новый год. На день рождения. В больнице у мамы, когда ей стало лучше. Я говорил его искренне. Я думал тогда, что это правда. Что благодарность, нежность, привычка, тёплая кухня и рыба в фольге складываются в любовь, как складываются нагрузки в расчёте.

— Да, — сказал я.

Слово вышло легко. Без запинки. Как вылетело у Кати семь лет назад «у Альки». Быстро. С подробностями, если бы она попросила подробностей. Я бы нашёл.

Алина постояла ещё секунду. Потом сказала:

— Хорошо.

И ушла в спальню. И закрыла дверь не до конца, оставив щель, через которую на пол гостиной падала полоска жёлтого света от ночника.

Я лежал и смотрел на эту полоску.

Я соврал. Я, который спрашивает один раз. Который ушёл от женщины, потому что она соврала ему в лицо. Который семь лет носил эту ложь, как бетонную плиту, и гордился тем, что сам никогда, ни разу, никому. Я лежал на диване, укрытый пледом, и врал уже третий раз за вечер. Про спину. Про объект. Про любовь.