Книга Призрак, страница 92 – Анастасия Пименова

Пока доедаю остатки, то всё это время меня не покидает ощущение… чужого взгляда.

Ощущаю его кожей, между лопаток, где-то под ключицами.

Это невозможно и всё равно ощущается именно так, будто он меня видит. Не глазами, чем-то другим. Я ёрзаю, ловлю себя на этом и мысленно усмехаюсь. Отлично, я боюсь слепого. Прекрасное достижение дня.

Поднимаю на него глаза.

Лицо расслабленное, почти безэмоциональное. Никакого напряжения. Никакого интереса. И от этого почему-то ещё не по себе.

— Почему ты меня спас?

Слова повисают между нами.

Я заранее прокручиваю варианты ответов, ни один из которых мне не нравится. А всё, потому что он мог не выходить. Мог остаться здесь или мог просто переждать. Это место явно не в двух шагах от того ада, где всё произошло.

Для чего ему нужно было вмешиваться в то, что его не касалось?

— Было слишком громко.

Я морщу лоб, сводя брови к переносице.

— … слишком громко? — переспрашиваю, не скрывая недоумения.

То есть… серьёзно? Блейк влез в бойню, вытащил меня, перевязал, притащил сюда и всё, потому что ему помешал шум?

Я смотрю на него и пытаюсь понять, шутит ли он. Может быть, у него такое же плохое чувство юмора, как у меня. Но шутки в его голосе нет. Ни тени.

— А если бы мы вели себя тихо? То есть если бы не было криков, но всё остальное было, то ты бы не вмешался? — самой смешно от собственного предположения, которое озвучиваю.

— Вероятно.

— Почему? — прикусываю изнутри губу, ковыряя вилкой уже пустую банку. Чёрт. Почему он продолжает молчать? Это напрягает всё сильнее. — То есть… если бы меня аккуратно и без лишнего шума вдавливали лицом в капкан, ты бы просто… закрыл уши? — не могу с собой ничего поделать. Когда я нервничаю, то слова вырываются сами по себе. — Или у тебя есть какой-то допустимый уровень насилия по децибелам? Если кричат до трех, то нормально, а если свыше пяти, тогда вмешиваюсь?

Блейк никак не меняется в лице, ни единый мускул не шевелится.

Тишина между нами растягивается, становится плотной, вязкой, будто её можно потрогать рукой. Я почти физически чувствую, как он обдумывает, не слова даже, а саму целесообразность разговора.

Впрочем, я не прочь поговорить и сама с собой.

— А что насчет ловушек? Это хобби? Или ты просто ненавидишь людей больше, чем животных? — криво усмехаюсь. — Без обид. Мне просто интересно, где в этой пищевой цепочке я сейчас нахожусь.

Ответа всё так же нет.

Я уже почти привыкаю к тому, что мои вопросы уходят в пустоту, как вдруг Блейк едва склоняет голову, произнося:

— К утру ты сможешь встать. Ходить с трудом, но сможешь. К следующему утру станет легче. Тогда и уйдешь.

Внутри из-за его слов шевелится что-то странное… не обида, не благодарность, а сухое принятие условий.

Похоже, ему не понравилась моя чрезмерная болтливость.

— Хорошо. Честно говоря, я и не планировала оставаться. У тебя тут… — оглядываюсь на каменные стены, тени, узкий выход, — слишком уютно. Мне такое противопоказано.

Отставляю пустую банку и кружку в сторону и чуть глубже устраиваюсь на покрывале, осторожно, чтобы не взвыть от боли.

Ну что ж.

Меня спасли.

Накормили.

Озвучили срок.

На фоне всего остального это почти пятизвёздочный сервис.