Книга Дым над Берлином, страница 67 – Ориана Рамунно

— Когда это принесли?

— Только что. Я не открыл, ее просунули под дверь.

Видя, как встревожен Гуго, Йоиль окончательно перепугался:

— Все кончено, да? Меня застукают?

— Не бойся, никто никого не застукает.

— Правда?

— Конечно. Но ты прав, татуировку надо убрать.

Йоиль зажмурился и протянул ему руку. Его трясло, и он ничего не мог с этим поделать. Нельзя трусить! В Аушвице было куда хуже. Татуировка сильно болела, медсестры его били. Наверное, с тех пор он вырос, вот почему ему страшно. Взрослые гораздо трусливее детей.

Он почувствовал, как его гладят по щеке. Услышал частое дыхание Гуго, шум пламени на плите, и крепко-крепко зажмурился, чтобы не выкатилась ни единая слезинка. В темноте ему будет проще все вынести…

— Кричать нельзя, – сказал Гуго. – Будет больно только вначале, потом пройдет. Вот, закуси майку.

Йоиль изо всех сил сжал ткань в зубах. Сомнений в том, что они поступают правильно, не было. Ни у него, ни у Гуго. Наверное, тому тоже потом станет легче. Йоиль сглотнул, сердце билось громче канонады зениток.

— Вот херня же говенная! – Тут Гуго осекся: он впервые выругался при Йоиле. – Нельзя же так…

Йоиль приоткрыл глаза. Гуго смотрел на огонь, качая головой.

— Не могу. – Он положил нож на стол и поднял руки. – Просто не могу. Ожог может воспалиться, это очень опасно.

— Но ты же обещал меня защищать! – Йоиль почувствовал, как рыдания вновь подступают к горлу.

— Вот именно.

— Так давай! Убери ее!

— Я…

— Защити меня!

Гуго потер ладони. Тишина, в которую они оба погрузились, повергла Йоиля в безнадежное отчаяние. Наконец Гуго решился. Вновь раскалил нож и на сей раз не отступил. Лезвие вдруг зашипело на коже, и в кухне завоняло горелым мясом.

Йоиль потерял сознание. Не от боли, которой толком не успел почувствовать, а оттого, что так же пахло в Аушвице.

— Ничем хорошим это не кончится. – Эдмунд пристально глядел на него поверх очков. – Нам кранты.

Они сидели за столом в кухне, отец держал в руках чашку давно остывшего «кофе».

— Татуировки больше не видно, ожог сильный.

— Проблема не в татуировке.

— Знаю.

Полуденный свет погрузил комнату в состояние какой-то неопределенности, и Гуго казалось, что он в ней тонет. Ощущение было так сильно, что все вокруг поблекло. Йоиль спал, после ожога и сильного испуга его лихорадило. Гуго с Эдмундом перевязали ему рану, после чего долго сидели в гостиной, пытаясь понять, как быть дальше. Защита этого ребенка стала невыносимым бременем, невыполнимой для Гуго задачей. Увидев, как Йоиль упал в обморок, как закатились его чудесные глаза и побледнело лицо, почувствовав знакомую вонь горелого мяса, он представил мальчика мертвым. Его тельце, брошенное в печь крематория на кучу других трупов. И почувствовал себя беспомощным и никчемным.

— Первое, что они сделают, это запросят документы матери Бастиана Фишера в мюнхенском адресном столе, – веско произнес Эдмунд. – И выяснят, что не существует ни матери, ни Бастиана Фишера. А еще обрезание. Он еврей, и точно обрезанный. Если заметят?

— Мне надо выяснить, кто будет проводить обследование перед вступлением в юнгфольк…

— Тебе надо его спрятать. У меня есть друзья, которые помогут.

— Пап, ты спятил? А что прикажешь говорить в комиссии юнгфолька? Что я внезапно потерял сына? Они догадаются.