Книга После измены. Вам меня не сломать, страница 24 – Юля Шеффер

— Сложностей, конечно, хватало. Особенно после моего развода, — откровенничает со мной Мишка.

— Я не знала, что ты был женат, — честно признаюсь ему. Нежданчик, как говорится!

— Об этом почти никто не знает. Мы недолго были вместе. Поняли, что ошиблись, и не стали дальше усугублять, — спокойно объясняет Мишка. — Но для меня это стало мощным стимулом двигаться вперед.

— А сейчас ты не жалеешь, что развелся? — вторгаюсь я на запретную территорию.

Но Мишка уже прошел через то, что мне еще только предстоит испытать. И мне важно услышать от него правду.

— Нет, Царица, — он снова становится серьезным. — И ты жалеть не будешь — поверь мне!

И вроде бы то, что Мишка говорит, созвучно со словами Эдика, сказанными недавно во дворе родительского дома, вот только воспринимаю я это совершенно по-другому. То ли потому, что за сегодняшними словами стоит его собственный пережитый опыт, то ли потому, что Мишке я сейчас верю больше, чем бывшему мужу, то ли просто он умеет убеждать.

И я благодарна, что Мишка не лезет мне в душу, не ковыряется в еще не затянувшейся ране, а просто протягивает мне спасательный круг. Вовремя. Чтобы я удержалась на плаву и не пошла ко дну.

А жизнь продолжается.

И как-то быстро и незаметно я доживаю до развода с Эдиком, который, скажем так, проходит без фатальных для меня последствий. И без моего участия.

После общего разговора в квартире родителей с Аглаей мы не общаемся. Совсем. Она несколько раз набирает меня, но разговаривать с племянницей у меня нет никакого желания. А ей, к счастью, хватает ума это понять и не звонить мне с чужих телефонных номеров.

И чтобы не встречаться с Аглаей, пока лето, я езжу к родителям на дачу. Знаю, что ее там точно не будет, не любит она это место — “пахать я не нанималась”.

— Томочка, что-то ты похудела, — мама мягко проводит рукой по моей спине. — Вон, как косточки торчат. Ешь, дочка!

И придвигает поближе ко мне тарелку с ее фирменным рыбным пирогом.

— Вот, и Аглая тоже худая стала, как щепка, — и тут же прикусывает язык под строгим папиным взглядом.

Знаю, что в тот раз чай с тортиком они вчетвером так и не попили.

Вместо чаепития папа спустил Эдика с лестницы, и тот потом долго светил поставленным ему под глазом фонарем. И, зная папин характер, Эдик еще легко отделался.

А Аглае родители поставили жесткое условие — выгонять ее из родительского дома никто не будет, в этой квартире у каждой из нас есть доля и право на проживание, но и Эдика там быть не должно ни при каких обстоятельствах, привечать его никто не собирается.

— Хватит того, что на улицу теперь стыдно выйти! — ругался папа. — Позорище! И не нужно меня успокаивать!

— Можно подумать, мы одни такие, — возмущалась, протестуя, Аглая. — Что, мы с Эдиком не имеем права на счастье?

А мама хваталась за сердце:

— Счастье на чужом несчастье? Аглаша!..

Это мне уже потом рассказывал папа, объясняя их с мамой решение.

— Ты пойми, Том, мать переживает и за тебя, и за Аглаю. Только-только она пролечилась, а здесь такое… Я больше всего за мать боюсь, дочь, — вздыхает папа, когда мама выходит в огород за укропом к окрошке, а мы с ним остаемся в доме вдвоем.

И я его понимаю. Я сама боюсь за мамино здоровье. Поэтому и приезжаю к ним сюда, на дачу, чтобы хотя бы временно избежать новых стычек и конфликтов с Аглаей.