Книга Измена. Верни меня к жизни, страница 5 – Галина Колоскова

Не могу слышать оды прекрасной любовнице отца от собственного сына. Сбрасываю вызов.

Сижу в столовой, смотрю на остывший чай. Вокруг люди, звон посуды, разговоры, кто-то смеётся. А во мне — ничего. Пустота. Такая плотная, что можно потрогать.

— Доктор Волина, вы в порядке?

Поднимаю глаза. Надо мной стоит медсестра из приёмного покоя, молодая, глаза испуганные.

— Да, — говорю я. — Всё хорошо.

Встаю, оставляю нетронутый бутерброд на столе и иду наверх. В отделение. В работу. В единственное место, где я ещё что-то значу.

Вечером не ухожу. Сижу в ординаторской, листаю истории, проверяю протоколы, делаю всё, что можно и нельзя, только бы не идти в пустую квартиру. Лена заглядывает:

— Ася Григорьевна, вы домой?

— Позже.

— Ась, — она подходит и садится рядом. — Ну скажите мне, что случилось? Я же вижу.

Смотрю на неё. Лена работает со мной десять лет. Она видела меня в гневе, в усталости, в эйфории после сложных операций. Но такой — в первый раз.

— У меня всё хорошо, Лен.

— Врёте.

— Я не готова говорить… — Улыбаюсь. Криво, наверное. — Иди домой. Завтра трудный день.

Она вздыхает, встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:

— Ася Григорьевна, если что — я рядом. Вы знаете.

— Знаю, Лена. Спасибо.

Она уходит. Я остаюсь одна. Смотрю на часы. Половина десятого. Можно ещё посидеть.

В коридоре шаги. Дверь открывается. Каримов.

— Вы ещё здесь? — спрашивает он.

— А вы?

— У меня ночной пациент. Аневризма, экстренная. — Он садится напротив. — А вы что?

— Работаю.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом говорит:

— Знаете, Волина, я тоже через это прошёл. Когда жена умерла, я первые полгода жил в больнице. Спал в ординаторской, ел, когда вспоминал. Работа — лучшее лекарство от боли. Но она же и убивает, если переборщить.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Он встаёт:

— Ладно, пойду. А вы идите домой. Завтра трудный день.

— Вы уже говорили.

Отдаёт приказ железным голосом:

— Повторю. Идите, Волина. Домой!

Закрывает дверь.

Я сижу ещё час. Потом собираюсь и еду в пустоту. В квартиру, где пахнет чужой жизнью и где никто не ждёт.

Засыпаю под утро, прямо в одежде, на диване.

Снится сын. Он смотрит на меня холодными глазами и говорит: «Ты вечно в больнице, мама. А она дома».

Просыпаюсь от собственного крика.

И понимаю: это только начало.

Полчаса стою под душем, пытаясь смыть с себя вчерашний день. Не смывается. Вода горячая, пар застилает зеркало, но я всё равно вижу своё лицо — серое, осунувшееся, с синяками под глазами, которых не скрыть никаким тональным кремом.

Смотрю на себя и думаю: сколько ещё?

Сколько ещё таких утр? Сколько ещё попыток встать и сделать вид, что я жива?

Завтрак — стакан воды, потому что кусок в горло не лезет. Кофе, который обжигает губы, но я даже не чувствую. Выхожу из квартиры и иду к машине. Ноги несут сами, голова отключена, только где-то глубоко внутри ноет. Ноет постоянно, как зуб, который давно надо удалить, но всё никак.

В больницу приезжаю за полчаса до планёрки. Захожу в отделение — Лена уже на посту, глаза горят.

— Ася Григорьевна, вы слышали? — шепчет она. — Говорят, сегодня новое распределение операционных будут объявлять. Наш новый зам уже с главврачом совещался.

— Лена, откуда у тебя всегда такая информация?

— У меня свои источники… — Она подмигивает. — Вы держитесь, ладно? Я за вас!