Книга Измена. Верни меня к жизни, страница 4 – Галина Колоскова

Голос за спиной. Напрягаюсь. Каримов! Опять упражняется в остроумии.

— Вас стучать не учили? Я, кажется, ясно выразилась насчёт границ территории, — отвечаю, не оборачиваясь.

— А я насчёт общих пациентов. У меня вопрос по поводу завтрашней операции. Ваш пациент, подросток с опухолью, у него крупные сосуды рядом. Я хочу посмотреть снимки.

Вот чёрт! Он прав... У того мальчика, действительно, аномалия развития сосудов, я сама переживала, как обходить. Вздыхаю, поворачиваюсь:

— Идёмте, покажу.

Мы идём в смотровую, где висят негатоскопы. Я включаю свет, вешаю снимки. Каримов подходит близко, почти вплотную, всматривается. Я чувствую запах его парфюма — дорогой, сдержанный, с нотками дерева и табака. Почему-то это бесит ещё больше.

— Видите? — тыкаю пальцем в снимок. — Здесь ветвь идёт прямо к опухоли. Если задеть — всё.

— Вижу. — Он тоже тычет пальцем, почти касаясь моего. — Здесь надо заходить через переднее средостение, а не через бок. Тогда сосуды останутся в стороне.

— Я планировала через бок.

— Я вижу. И поэтому говорю — ошибка.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — ни капли злорадства, только профессиональный интерес. Это бесит ещё больше. Потому что он прав. Передний доступ действительно лучше.

— Хорошо, — говорю сквозь зубы. — Я учту.

— Учтите, Волина. И не просто учтите — перепланируйте операцию. Я помогу, если надо.

— Не надо.

— Как скажете.

Он отходит от негатоскопа, смотрит на меня:

— Вы… когда последний раз ели, доктор?

— Не ваше дело.

— Моё. Вы мой коллега, и если упадёте в голодный обморок во время операции, мне вас откачивать! Идите поешьте.

— Я сказала...

— Я слышал, что вы сказали. — Он перебивает спокойно, без агрессии. — Но поймите, Волина: мне плевать на ваши личные драмы. Мне важно, чтобы вы были в форме. Потому что завтра вы будете оперировать человека, и этот человек не виноват, что у вас там что-то случилось.

Я смотрю на него. И вдруг понимаю, что он прав. Опять.

— Идите, — говорит он мягче. — Я посторожу ваше отделение полчаса.

Это звучит так абсурдно, что я чуть не смеюсь. Посторожит моё отделение!.. Как будто он охранник, а не заведующий конкурирующей структурой.

Но я иду. Выхожу в коридор, спускаюсь в столовую, покупаю стакан чая и бутерброд, который не лезет в горло. Смотрю на часы. Сын. Надо позвонить сыну.

Тиму сейчас пятнадцать. Он в том возрасте, когда мать — это функция. Но он мой. И я должна.

Набираю номер. Длинные гудки. Потом холодный, чужой голос:

— Мам, привет.

— Тим, как ты?

— Нормально.

— В школе как?

— Нормально.

— Ел сегодня?

— Мам, я не маленький!

Пауза. Я слышу его дыхание. Он молчит. Я молчу. Потом он говорит:

— Ты… когда заберёшь вещи? Папа сказал, ты съехала.

— Да, Тим. Я съехала.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Не знаю. Отец говорит, что вы решили разъехаться. А Катя говорит...

Сердце пропускает удар.

— Катя? — перебиваю, с трудом сдерживая злость. — Ты с ней разговариваешь?

— Она живёт у нас. Она нормальная.

У меня останавливается дыхание. Живёт у нас? Уже? Через неделю после того, как я ушла?.. Она уже живёт в моём доме! Спит в моей постели! Готовит завтрак моему сыну!

— Тим, — голос дрожит, я чувствую это, но не могу остановить. — Тим, я приеду к школе, ладно? Мы поговорим.

— Зачем? — спрашивает он. — Ты всё равно вечно в больнице. А она всегда дома. Она готовит. Она спрашивает, как дела. Помогает делать уроки. Ты же так беспокоишься, чтоб я не бросил учиться.