Книга Туман. Непокорная для бандита, страница 68 – Лина Мак

Моя самая большая, неуправляемая и до одури самоуверенная стена. Вчера мы были уже в соседнем городе, когда нас перехватили две машины.

Я никогда его не видела, да и желания не было, но первой узнала Богдана Сергеевича Стальнова. Он же Дан Стальнов. Но узнала даже не по лицу. По тому, как он вышел из автомобиля.

Неторопливо. Без охраны, хотя она была в машине. В дорогом тёмном пальто, с сединой на висках, изрешечённым морщинами лицом и совершенно спокойным взглядом человека, который давно отошёл от дел, но мир почему-то продолжает помнить, на чьих костях строились его правила.

Следом вышел Давид Чернобор-старший. И вот тогда я поняла, почему Туман сказал «ты главное не пугайся», они добрые. И знаменитая сказка вспомнилась о дядьке Черноморе, вот только у этого не было части уха, шрам на лице и глаза, в который горела дерзость и огонь, которую редко встретишь в молодых.

Два старика. Только назвать их старыми язык не поворачивался.

Два старика. Только назвать их старыми язык не поворачивался.

Потому что некоторые мужчины с возрастом не становятся слабее. Они просто учатся сжигать всё вокруг без лишних движений.

— Дети, — произнёс тогда Стальнов, осмотрев сначала меня, потом Тумана. — Вы собрались на войну без старших?

— Мы не дети, — отрезала я.

Давид посмотрел на меня, едва заметно улыбнулся и кивнул Дану:

— Хорошая девочка. Злая. Мою Дикарку напоминает, — довольно оскалился он и потёр часть уха.

— Наша порода, — спокойно ответил Стальнов.

— Я не ваша, — произнесла я, да только голос предательски дрогнул.

— Это временно, — заявил Туман рядом.

Я ударила его локтем. Прямо в сломанные рёбра. Он побелел, согнулся, но всё равно умудрился прошипеть:

— Я помню, что ты любишь жёстко, ведьма.

26.

Именно эти двое убедили нас не врываться в дом моего отца сразу. Не потому, что сомневались в результате. Потому что хотели сначала поговорить.

Сейчас под крышей дома, где я выросла, собрались люди, которые держали этот мир в ежовых рукавицах ещё тогда, когда меня не было даже в проекте.

И от одного понимания, кто именно сейчас сидит за столом напротив моего отца, становится не легче.

Потому что Артём Мамонтов тоже знает старые правила, хотя он и моложе Стальнова и Чернобора. Ему бы в переговорщики больше подошли Скиф с Борзым, но старшее поколение решило, что нужно вступиться самим.

Но если отец согласился на встречу, значит, подготовился.

— Нервничаешь? — тихо спрашивает Марат.

— Нет, — говорю ровно, потому что пытаюсь просчитать, что может пойти не так.

— Врёшь, — тихо и слишком ласково отбивает Туман.

— Не твоё дело.

— Всё, что касается тебя, моё дело, Яна, — он копирует мою интонацию и наконец отталкивается от стены.

Сразу едва заметно морщится. И я замечаю. А внутри всё напрягается, как у кошки перед её котом.

Вчера ночью, когда мы остановились в небольшом доме на окраине, он позволил мне снять с него футболку и поменять повязку.

Синяки на рёбрах стали почти чёрными. Я обрабатывала его разбитые костяшки и пыталась не заплакать. Никогда раньше со мной такого не случалось.

Я могла смотреть на собственную кровь. Видела людей после пыток. Держала руку бойца, пока из него вытекала жизнь. Знала, что такое боль, и давно научилась закрываться от неё.

Но каждое повреждение на теле Марата отзывалось во мне так, будто били меня. Потому что я знала, откуда взялся каждый синяк. Все они появились из-за меня.