Книга Чайная роза Босфора, страница 80 – Мария Шарикова

— Вы описываете девушку, которой больше нет, — наконец сказал я, понимая, что молчание затянулось. — Люди меняются. Болезнь, замужество, новая жизнь… Всё это оставляет след. Та Софья, которую вы помните, осталась в России. Здесь живёт совершенно другая женщина. И эта женщина, позвольте вам заметить, счастлива.

Беклемишев сжал кулаки. Я увидел, как напряглись мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев.

— Вы лжёте, — сказал он тихо. — Она не может быть счастлива здесь. Не может.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что я знаю, что такое счастье. И знаю, что вы — не то, что ей нужно.

Я не стал спорить. Спорить с одержимым это всё равно что спорить с ветром. Я просто смотрел на него и ждал, когда он выговорится. И он выговорился.

— Я получил её письмо, — сказал он вдруг, и я напрягся. — За месяц до её отъезда. Она писала, что её выдают замуж против воли. Что её тётка и дядюшка решили её судьбу, не спросив её согласия. Она писала, что боится. Что не хочет ехать в чужую страну. Что хотела бы остаться в России.

Я молчал, Беклемишев а смотрел на меня с вызовом, ожидая, что я начну оправдываться. Но я не собирался.

— У вас есть это письмо? — спросил я ровно.

Он запнулся.

— Оно… Оно было. Я не взял его с собой. Но я помню каждое слово.

— То есть доказательств у вас нет?

— Мне не нужны доказательства. Я знаю Софью. Она не стала бы писать такое, если бы не была несчастна.

Я вздохнул. Этот разговор становился утомительным. Я пришёл сюда не для того, чтобы выслушивать бред влюблённого юнца. Я пришёл, чтобы защитить свою жену.

— Господин Беклемишев, — сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая холодная отстранённость, которую я обычно приберегал для официальных переговоров. — Я выслушал вас. Теперь выслушайте меня. Софья Андреевна — моя жена. По закону, перед Богом и людьми. Она живёт в моём доме, она носит моё имя, и она сама сказала мне, что счастлива. Я не знаю, что было в том письме, которое вы получили. Может быть, оно было написано до её отъезда, когда она действительно боялась неизвестности. Но это не имеет значения. Потому что сейчас всё иначе. И если вы попытаетесь разрушить её жизнь своими письмами, слежкой и угрозами, я приму меры. Вы меня понимаете?

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Злость уступала место чему-то другому… Возможно отчаянию?

— Вы не можете запретить мне любить её, — сказал он тихо.

— Я не запрещаю вам любить, — ответил я. — Я запрещаю вам приближаться к ней. Это разные вещи. Вы можете любить её издалека, сколько угодно. Но если я увижу вас у своего дома или узнаю, что вы снова пишете ей письма, — я приму меры. И поверьте, эти меры вам не понравятся.

Он молчал. Я видел, как он борется с собой, как в нём сталкиваются гордость и страх. Потом он опустил голову.

— Я не могу вернуться в Россию, — сказал он. — Мне некуда возвращаться. Я потратил все деньги на дорогу сюда. Я продал всё, что у меня было.

— Это ваша проблема, — всё так же спокойно ответил я. — У вас есть выбор: уехать в другую страну, найти работу, начать новую жизнь. Или остаться здесь и сгнить в этом пансионе, питаясь иллюзиями. Решать вам.

Я повернулся к двери. Уже взявшись за ручку, я остановился и обернулся.

— И ещё одно. Если с головы моей жены упадёт хотя бы один волос по вашей вине, я найду вас. Где бы вы ни были. И тогда наш разговор будет совсем другим.