Книга Калинов мост, страница 52 – Екатерина Пронина, Александр Пронин

— Ты часто находишь пропавших? – спросил Митенька, подбрасывая сухую ветку в огонь.

— Всегда. Но иногда уже мертвыми, – веско закончил Егор. – Для семьи это в любом случае освобождение. Они наконец-то могут жить дальше. Но и для пропавшего, я думаю, тоже.

«Освобождаешь других от груза, зато берешь его на себя», – подумала Инга с грустью. В теплом свете огня неприятное, грубое лицо Егора казалось одухотворенным и по-своему красивым.

— А что насчет тебя самого, Филипп? – обернулась к нанимателю Инга.

— Когда раскрою тайну и получу наследство, я отправлюсь сюда. – На красивом, точеном лице промелькнула печаль. – Вложу состояние, но верну этому дому такой вид, как задумывал граф Зарецкий. И пусть скажут, что я дурак. Но это место заслуживает новой жизни. Знаете, почему я не боюсь призраков?

— Потому что это твои предки? – попробовала угадать Инга.

— Нет, что ты. Софья Зарецкая мне не родная по крови бабушка, я же говорил. Я не знаю, что стало с домом, где жили мои прадеды. И, если честно, не хочу знать.

— Тогда почему тебя волнуют эти руины?

— Потому что я и сам чувствую себя призраком. – В другой ситуации печальная улыбка Филиппа могла показаться очаровательной. – Я вырос во Франции, но я не француз. Меня воспитывали русским дворянином ради одного: я должен был вернуться на родину. Как будто если вернусь я, вернутся и все мои предки, похороненные на чужой земле. Мои родители не хотели принимать, что от той России ничего не осталось. Они говорили, достаточно и одного аристократа, чтобы аристократия жила, ведь важно не количество людей, а культура, память, традиции. И я нес всю тяжесть этого долга на своих плечах.

— У тебя было не самое счастливое детство?

— Не хуже и не лучше, чем у всех. Не в этом дело. – Филипп с досадой дернул плечом. – Приехав сюда, я не нашел той России, по которой скучали мои мать и бабушка. Родители тосковали по миражу, понимаешь? Ходили в православную церковь на рю Дарю, читали Чехова, пекли кулебяку… а той России уже и не было. Здесь даже кулебяку никто не умеет готовить. Я родом из иллюзии, поэтому никогда не смогу вернуться домой.

Филипп развел руками и засмеялся, будто рассказал нечто веселое, но пронзительные глаза остались печальными. Глядеть в них было так же сложно, как в летнее небо. С острым сочувствием Инга посмотрела на него, узнавая заново. Значит, этот красивый, статный, богатый человек чувствует родство не со своей дорогой машиной и не с лаковыми туфлями цвета белого шоколада, а с ветхими руинами, внутри которых кишат крысы и скрываются скелеты.

Ровно в полночь Инга поднялась в особняк. Старинную кровать с резьбой на деревянной спинке накрыли тяжелой периной. В темноте, которую рассеивал только свет фонаря, Инге легко было представить, что она попала в прошлое. На полу лежали альбом и набор фломастеров: чтобы вспомнить чужой сон во всех подробностях, она старалась зарисовать его сразу после пробуждения.

Инга легла в чужую холодную постель и закрыла глаза. Она знала, что в безопасности: Егор, Юра и Филипп договорились охранять ее сон по очереди. Митенька и Павла остались греться у костра и смотреть за поместьем снаружи. Тем не менее тревога недоброй соседкой последовала за Ингой в дом.

Она провалилась в сон – как падает в воду ребенок, под ногой которого сломалась неверная дощечка моста. Она еще чувствовала прохладу наволочки под щекой и ватную тяжесть одеяла, до нее пока долетал звон комаров и тихие разговоры приятелей, но над головой уже сомкнулись темные волны сна. Поначалу Инга забилась, как угодившая в невод щука, но быстро вспомнила, зачем она здесь, и позволила течению уносить себя дальше и дальше.