Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 238 – Есения Серафим

Сама Варя Черкасская оказалась удивительно скромной, тихой и ладной рыжей девчонкой. Пятнадцать лет, огромные, испуганные зелёные глаза, россыпь веснушек на переносице и мягкий, робкий голосок. Она жалась к Наталье Алексеевне, явно робея перед шумными пажами.

— Мария Дмитриевна, извольте... я не умею на салазках, — тихо, со страхом шепнула Варя, когда Рита подошла к ней, увлекая за собой к краю раскатанной горы.

— Ничего не бойся, Варенька, держись за меня крепче, — мягко, подбадривающе улыбнулась ей Рита.

Она усадила Черкасскую впереди себя, крепко обняла её за талию через мех шубы, и они с разгона ухнули в звенящую, летящую бездну склона. Ветер бил в лицо, Варя поначалу испуганно пискнула, вцепившись пальцами в ритины рукава, но к самому низу, когда салазки плавно затормозили в сугробе, рыжая графиня уже вовсю смеялась, оборачиваясь к ней с сияющими, счастливыми глазами.

До этого Маргарита точно так же, с ветерком и куражом, скатилась с Натальей Алексеевной, которая от восторга едва не растеряла все свои соболя. Рита ликовала — её девичий пасьянс укладывался на этой загородной горе самым безупречным, прочным образом.

— Мария Дмитриевна! Ну что вы всё с девками да с девками возитесь! — вдруг раздался звонкий, капризный и требовательный голосок сзади.

К ней, утопая по колено в пушистом снегу, сердито топал великий князь Пётр. Цесаревич, укутанный в парчовый кафтан на заячьем меху, упрямо надул губы, и его щёки пылали лихорадочным румянцем. Прошлая простуда и похмелье после охот Долгорукова почти ушли, уступив место детскому упрямству.

— Извольте теперь со мной катиться! — затребовал Пётр, хватая Риту за край шубы и упрямо дёргая на себя. — Я Шереметьеву проиграл заклад, что мы с вами быстрее их до сугроба долетим! Ну же, Мария Дмитриевна, не прячьтесь за Черкасскую!

— Как прикажет ваше высочество, — весело рассмеялась Рита, ловя его за руку. — Только извольте держаться крепче, государь, иначе Шереметьев над нашей скоростью всю неделю потешаться станет.

Они уселись на салазки, Пётр победно закричал, и они вихрем понеслись вниз, обгоняя летящие снежные хлопья.

За каждым шагом Риты, за каждым её вздохом и движением на этой горе ревностно, не сводя глаз, следил Иван Долгоруков. Восемнадцатилетний гвардеец держался поодаль, упрямо не подпуская к ней других кавалеров, и непрестанно следил, чтобы Рите было тепло и комфортно. Стоило ей подняться на гору, как Иван уже стоял рядом, бережно отряхивая снег с её плеч и протягивая горячий сбитень в медной кружке.

— Выпейте, Мария Дмитриевна, — тихо, с каким-то новым, глубоким придыханием шептал он, заглядывая ей прямо под меховую шапку своими яркими голубыми, полными фанатичного обожания глазами. Его собственное сердце, как помнила Маргарита по ночным ласкам, колотилось часто и преданно. — Извольте поберечь себя на этом ветру. Я лакеям велел ковры в сани поплотнее уложить, дабы ноги ваши не замерзли.

Рита посмотрела на него и внутренне удивилась. Иван, казалось, после той безумной вулканической ночи в мыльне и суровых наставлений Сербана со шпагой у горла, разительно изменился. В его поведении больше не было прежнего наглого бахвальства или глупой мальчишеской наглости. Он словно стал взрослее в один миг — двигался сдержанно, ухаживал за ней с чистым, молчаливым благоговением мужчины.