Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 235 – Есения Серафим

— Вы зайдёте слишком далеко, Мария, — процедил он сквозь зубы, и его пальцы так яростно сжали набалдашник трости, что суставы побелели. — Вы чаете, что ваша наглость останется безнаказанной? Барон Остерман обязательно узнает обо всех ваших махинациях с недорослями. До единого слова! Вице-канцлер быстро развернёт ваш молдавский узел.

— О? И кто же ему об этом скажет? — Рита скрестила руки на груди, со злой иронией вскидывая брови. — Вы, Рейнгольд? О, как это неожиданно... Хотя нет, постойте. Отчего же неожиданно? Вы ведь уже далеко не в первый раз меня сдаёте. Для вас это, кажется, стало излюбленной придворной забавой — бегать к Остерману с доносами на мои встречи.

— Я спасаю престол от вашей дикой дури! — шагнул он к ней, почти прижимая её к деревянной балюстраде, так что Рита явственно ощутила кожей его раскалённый, пахнущий дорогим табаком жар. — Вы крутите гвардейцами, как девками в борделе! Вас до судорог манит эта власть, Мария, вы готовы лечь под любого, кто приблизит вас к трону!

— Как грубо, граф. Неужто у вас самого лавры постельной игрушки государыни отбирают, раз вы так сильно исходите жёлчью? — её голос опустился до опасного, интимного шёпотом, а глаза потемнели от клокочущей, злой страсти. — Вас ведь до безумия бесит вовсе не Тайная канцелярия. Вас сводит с ума то, что этот «ничтожный гвардеец» получил ночью то, сего вам не досталось. Вы захлёбываетесь собственной гордыней, Рейнгольд!

— Гордыней?! Перед мальчишкой?! — Лёвенвольде почти выплюнул эти слова ей в губы, его дыхание обжигало лицо, а взгляд лихорадочно, голодно скользнул по её губам и шее, где под мехом шубы бешено билась жилка. Яркий, удушливый сексуальный подтекст этой яростной стычки душил обоих. — Да из-за таких, как вы, ломаются целые династии! Вы можете кусать губы под кем угодно ради своих кулуарных игр, но вы не гроссмейстер на этой доске, Мария. Вы лишь опасная девка, которая слишком высоко взлетела. И падать вы будете громко. Каждую секунду вашей греховной ночи вы лишь доказывали, насколько мелки ваши притязания.

— Мечтайте, граф, мечтайте, — рассмеялась Рита, хотя её сердце колотилось так оглушительно, что стук отдавался в ушах. — Мои притязания — это раскалённый вулкан, в котором вашему немецкому льду места нет и не будет. Извольте убраться с моего пути, пока я не позвала лакеев и не объявила на весь Петербург, как камергер Лёвенвольде караулит молдавскую княжну в февральских сугробах!

Они стояли так близко, что их одежда соприкасалась, а злые, агрессивные взгляды скрестились, словно гвардейские шпаги. Ни один не хотел уступать в этой безумной, полной обоюдного вожделения и ненависти дуэли.

Рита оставила последнее слово за собой и, круто развернувшись, ушла к дому, упрямо задрав нос и высоко неся голову сквозь февральскую метель. Тяжёлый подол шубы заменял ей шлейф, а ледяное презрение на лице служило надёжным щитом. Но стоило ей перешагнуть порог усадьбы и с глухим стуком захлопнуть за собой массивные двери, как всё её хвалёное хладнокровие мгновенно осыпалось. Рита бессильно прислонилась спиной к деревянной створке. Её всю крупно трясло от пережитого накала страстей и унизительных слов, а сумасшедшее, бешеное сердцебиение оглушительным набатом отдавалось в самых ушах. Руки предательски дрожали, и она судорожно сжала пальцы, пытаясь унять эту предательскую слабость после стычки с Рейнгольдом.