Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 234 – Есения Серафим

— Извольте умерить свои речи, граф! Мой салон учит гвардейских детей латыни и верности престолу, а не бунту! Вы чаете увидеть здесь заговор, потому что сами панически боитесь оступиться на этой придворной доске, и вам везде мерещатся капканы! Оставьте свои угрозы, граф Рейнгольд. Меня они не пугают.

Лёвенвольде от её леденящего отпора лишь сильнее закипел, его желваки судорожно заходили под кожей, а ухмылка на губах стала по-настоящему злой. Он подался вперёд, обжигая её лицо своим ревнивым шёпотом.

— Верности, говорите?.. Какая сочная ложь, Мария Дмитриевна! Вы просто согнали этих мальчишек на Миллионную, чтобы пополнить свой личный, версальский уклад! Вы себе круг будущих любовников подбираете, княжна, прямо под носом у Коллегий! Низко же пала великая Мария Кантемир, раз сначала под самим императором Петром Великим лежала, а теперь под простым, ничтожным гвардейцем кувыркается! Кто следующий в вашей постели окажется, Мария?

Внутри у Риты всё мгновенно перевернулось. В груди заклокотала чистейшая ярость — и на его холёное высокомерие, и на саму себя за внезапную, предательскую слабость в ногах, которая накатила при одном лишь прикосновении его рук. Но сильнее всего её взорвало от дикой глупости Лёвенвольде и этого грязного обвинения в совращении малолетних. Для этого сурового века тринадцатилетний Голицын или шестнадцатилетний Одоевский считались почти мужчинами, готовыми к браку и службе. Но для неё, с её умом журналиста из двадцать первого века, все они были просто глупыми, нескладными детьми. Да даже восемнадцатилетний Иван Долгоруков, несмотря на всю его гвардейскую спесь и ночную страсть, по сути оставался ещё сущим ребёнком.

Злость в её глазах вдруг сменилась убийственной усмешкой. Она лениво поправила меховой воротник шубы и, заглядывая камергеру в глаза, с иронией протянула:

— Ну, допустим, и так, граф... И что с того? Вас это так сильно задевает? Неужто вы просто завидуете моему разнообразному постельному увлечению? Боитесь, что на этой шахматной доске вам места больше не осталось?

Рейнгольд от такой немыслимой наглости буквально зарычал. Потеряв остатки своего хвалёного версальского самообладания, он с силой рванул её на себя, ухватив огромными руками за плечи, и принялся яростно трясти, словно пытался выбить из неё всю её дикую, упрямую дурь.

Рита зло усмехнулась прямо в его перекошенное от ярости лицо. Прежде чем Лёвенвольде успел сообразить, что происходит, она резко сместила центр тяжести и на чистых, въевшихся в подкорку рефлексах из своего прошлого мира сделала ему короткую, жёсткую подсечку под опорную ногу.

Рейнгольд, совершенно не ожидавший от хрупкой барочной барышни в тяжёлой шубе такого приёма, покачнулся. Его сапог скользнул по насту, и граф, чертыхнувшись, вынужден был выпустить её плечи, чтобы удержать равновесие. Маргарита мгновенно отшатнулась, увеличивая дистанцию, оправляя помятый мех.

— Извольте держать свои грязные руки при себе, граф! Вы совсем рассудок потеряли в своей немецкой слободе? Набрасываться на фрейлину в чужом саду, словно кабацкий разбойник — это ли ваши хвалёные версальские манеры? Как прискорбно. Видно, породистый лоск осыпается с вас быстрее, чем краска с этой беседки.

Лёвенвольде, восстановив равновесие, замер напротив неё, тяжело и часто дыша. В его глазах плясало уязвлённое мужское самолюбие, что воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения. Они оба были злы до крайности и метали друг в друга настоящие молнии.