Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 227 – Есения Серафим

— Отец перед смертью письмо мне оставил. Лично в руки отдал, тайно, чтобы ни Матвей, ни Константин не прознали.

Рита замерла, её сердце сделало кувырок, а пальцы судорожно сжались.

— Что в нём было? — шёпотом спросила она.

— Наш батюшка, князь Дмитрий, до самого последнего вздоха нёс на душе страшный, чёрный грех, — Сербан горько усмехнулся, утыкаясь взглядом в пол. — Он ведь чувствовал вину перед Марией. Перед той, настоящей Машкой. Это ведь он сам, своей волей, без её малейшего желания привёл девицей к Петру Первому. В прямом смысле слова взял чистую, невинную девчонку и подложил её в постель императора ради великих молдавских надежд и кулуарных раскладов.

Сербан замолчал, и перед глазами Риты словно наяву пронёсся этот жуткий флэшбэк чужого прошлого. Она почти физически почувствовала, как много лет назад настоящая Машка — испуганная, хрупкая княжна — рыдала в подушки, умоляла отца пощадить её, не отдавать грозному царю, у которого руки были по локоть в крови. Но тогда никому до её слёз не было дела. Великий господарь Дмитрий Кантемир остался глух к девичьему горю. А когда Машка забеременела, когда весь двор замер в ожидании нового бастарда, случилась катастрофа. Екатерина Первая и её соглядатаи устроили так, что ребёнок погиб прямо во чреве и Мария разродилась уже мёртвым сыном.

После потери младенца она окончательно сошла с ума от горя. Она часами сидела у окна, невидящим взором глядя на Неву, бесконечно рыдала и раз за разом пыталась наложить на себя руки. Она искала яд, пыталась выброситься с балюстрады, её тело угасало, а разум превратился в разорванные клочья. Только тогда отец в полной мере осознал, что именно он натворил со своей любимой дочерью. Угрызения совести жгли его изнутри, как раскалённое железо. Князь Дмитрий понимал, что её душа заперта в адских, невыносимых муках, и её нужно во что бы то ни стало освободить.

— Батюшка хотел лишь одного — дать Машке покой, — тихо продолжил Сербан, прерывая тишину спальни. — Ему было совершенно наплевать, что станет с её телом дальше. Пускай бы его хоть растерзали, хоть убили на плахе, лишь бы измученная душа Марии ушла на небеса, освободившись от этого земного кошмара. И в Молдавии, незадолго до кончины, отец отыскал жуткую старуху-ведьму. Та пообещала совершить страшный подлог — забрать исстрадавшуюся душу княжны, а вместо неё впустить в её тело душу безвестной, простой служанки.

Брат поднял на неё хмурый, пронизывающий взгляд.

— В письме отец заклинал меня приглядывать за телом Марии, когда подлог свершится. И знаешь... когда ты тогда очнулась, когда сделала первый вдох и заговорила странными, дикими словами, которых никто отродясь на Руси не слыхивал, а потом выяснилось, что ты напрочь забыла нашу письменность и не можешь начертать ни единой буквы — я ведь решил, что ведьма всё исполнила. Я был уверен, что в тело моей сестры вселилась какая-то глупая, неграмотная служанка, девка из трактира.

Сербан сцепил зубы, его желваки яростно заходили под кожей, а в голосе проступила былая, глухая обида.

— Я тебя ненавидел, Машка. Презирал всем сердцем за то, что ты заняла её место, за то, что ты ходишь в её платьях и дышишь вместо неё. Но потом... потом я понял, что наш покойный батюшка в чём-то знатно просчитался.