Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 224 – Есения Серафим

При упоминании Сербана Маша явственно изменилась в лице, её надменность пошатнулась, а в глазах плеснула горькая девичья обида.

— Вы думаете, он вас замуж позовёт, Машенька? — улыбнулась Рита ей в лицо. — Какая глупость. Вы заигрались в версальские романы. В нашем суровом веке замуж берут девиц чистых и непорочных, из которых выходят почтенные матери семейств. А такими, как вы — легкомысленными болтушками, готовыми распускать корсеты при первом карауле, — кавалеры вроде моего брата только играют. Развлекаются в темноте спальни, пока шнуровка поддаётся.

Головкина от этих безжалостных слов густо, покраснела, на её глаза набежали злые слёзы унижения. Вся её фрейлинская маска разлетелась в щепки.

— Извольте раз и навсегда закрыть свой рот в присутствии Натальи Алексеевны, — подвела итог Рита, делая полшага назад. — Пусть Саша Меншиков останется заботой великой княжны, а вы займитесь своими нарядами. С этого дня вы не смотрите в нашу сторону и молчите. Иначе я сама сделаю так, что Сербан больше никогда не переступит порог ваших покоев, а ваш батюшка-канцлер узнает, отчего у его дочери губы искусаны после куртага. Всё поняли, графиня?

Маша, давясь беззвучными слезами, судорожно кивнула и, подобрав юбки, пулей бросилась прочь по тёмному коридору.

Маргарита проводила её взглядом, но не успела она сделать и вдоха, как в тишине пустой галереи раздались медленные, издевательские хлопки. Из глубокой тени оконной ниши плавно вышел Рейнгольд Лёвенвольде. Граф был в безупречном тёмном камзоле, а на его лице застыла ядовитая ухмылка. Он слышал весь разговор до последнего слова.

— Какая сочная, захватывающая отповедь, княжна Мария Дмитриевна, — со шквалом сарказма протянул Рейнгольд, подходя ближе и опираясь на набалдашник трости. В его серо-голубых глазах плясал опасный огонь. — Из вас вышел бы отменный судья Тайной канцелярии. Так безжалостно разложить по полочкам грехи бедной девочки... И про непорочность, и про монастырские игры. Неужто вы так яростно печётесь о морали двора? Или это просто... зависть женщины, чья собственная шнуровка нынче ночью поддалась куда более удачливому кавалеру?

Внутри у Риты всё перевернулось, сердце дико заходилось от его близости, но она упрямо удержала маску ледяного презрения. Она смерила камергера уничтожающим взглядом и колко ответила:

— Моя мораль — это не ваша забота, граф. И уж точно не постельной игрушке двора судить о моих ночах. Вы изволите шпионить за фрейлинами в тёмных переходах, потому что в малых покоях государыни вам больше не доверяют столь важные государственные секреты? Как прискорбно. Видно, ваш кулуарный вес тает быстрее мартовского снега, раз вы опустились до подслушивания девичьих сплетен.

Лёвенвольде от такой наглости мгновенно изменился в лице, его желваки яростно заходили под кожей, а пальцы до белизны суставов сжали трость.

— Вы переходите границы, Мария, — процедил он сквозь зубы, делая к ней опасный шаг. — Не забывайте, с кем говорите. Одна моя депеша Остерману — и ваш салон на Миллионной прекратит существование.

— Пишите депеши, граф, пугайте ими пажей, — с ядовитой улыбкой оборвала его Рита, упрямо вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза. — Мой брат Сербан нынче отлично дежурит, и Меншиков весьма доволен нашей гвардейской верностью. А вот что напишет Александр Данилович, если узнает, о чём немецкий камергер тайно шепчется по углам с дочерью канцлера Головкина — это большой вопрос. Извольте уступить дорогу. Мне пора к великой княжне.