Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 230 – Есения Серафим

— Постой-ка. Если ты у нас пророк из далёких веков... то отчего ты так усердно лезешь в жизнь великого князя Петра? Зачем тебе этот мальчишка, эти субботние классы латыни, этот твой «Молодой круг»? Ты ведь не просто грамоте его учишь, ты его под себя подминаешь. Зачем? Чтобы переписать ваши пожелтевшие учебники? Да и с Иваном как-то неловко выходит. Долгоруков от твоих речей и ласк совсем рассудок потерял, на куртаге замуж звать грозился, а под утро в окно сиганул. Ты его ради престола в постель уложила или грех этот бальный тоже в твоих архивах записан был?

Рита нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от его расспросов. Раз уж они сорвали маски, Сербану нужно было дать понять, какая бездна ждёт их впереди, чтобы у гвардейца раз и навсегда пропало желание ехидничать.

— Тебе хочется знать, зачем мне великий князь? — ядовито выплюнула она брату прямо в лицо, заставив его ухмылку мгновенно погаснуть. — Так слушай. Я не знаю точных дат, в моей памяти стёрлись числа и месяцы, но я слишком хорошо знаю, что ждёт нас всех в этом проклятом году. Скоро... очень скоро государыня Екатерина угаснет. Престол займёт этот одиннадцатилетний мальчик, Пётр. И знаешь, что с ним сделают эти драгоценные Долгоруковы, за чьим сынком ты нынче со шпагой бегал? Они заберут у Меншикова власть, окружат юного императора своей хищной сворой, станут возить по кабакам, безудержно спаивать и таскать по лютым морозам на псовую охоту, пока несчастный ребёнок не издохнет от оспы, не успев даже повзрослеть! Клан Долгоруковых самолично сгубит царя ради своих амбиций, а потом сам же отправится на плаху и в Сибирь!

Сербан от такого страшного пророчества опешил. Его лицо мгновенно побледнело, он судорожно сглотнул, во все глаза глядя на тяжело дышащую сестру.

— А Иван... — Рита горько вздохнула, отводя взгляд в сторону тлеющего камина. Воспоминания о безумной ночной близости и раскалённом тумане бани удушливой волной отозвались в груди. — Так вышло, Сербан. И не спрашивай меня о нём более. Не изволь совать нос в мои чувства.

Брат долго молчал, переваривая услышанное. Гвардейская спесь с него осыпалась полностью. Он подошёл ближе, нависая над столом, и его низкий голос зазвучал с горькой, отчаянной настойчивостью.

— Но если всё так... Если ты ведаешь про смерть царя и грядущую погибель Долгоруковых... Разве я не смогу тебе помочь, коль буду всё знать? Мы ведь теперь в одной лодке пред отцовской памятью! Если ты знаешь, где Остерман капкан поставит, а где Меншиков оступится — скажи мне! Намного легче ломать чужие умыслы, когда бьёшь наверняка, а не мечешься вслепую по дворцовым углам.

— Я сказала тебе всё, что тебе дозволено знать, Сербан, — отрезала Рита, возвращая на лицо холодную маску. Про Лёвенвольде она даже упоминать не стала — она чётко помнила, что сразу после скорой кончины Екатерины холёный прибалтийский граф стремительно и окончательно потеряет весь свой политический вес при дворе, превратившись в ничто. Тратить на него слова не имело смысла. — Твоё дело — быть моим щитом и держать гвардейскую сталь наготове. А в понедельник — изволь стоять со мной на Миллионной против Матвея и Константина.

Сербан долго всматривался в её бледное, решительное лицо, а затем тяжело вздохнул и глухо обронил: