Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 193 – Есения Серафим

Царицын луг встретил их слепящей белизной и звенящим, хрустальным морозом. К полудню февральское солнце наконец пробило серую питерскую хмарь, заставив сугробы вспыхнуть миллионами искр. Пронзительный невский ветер, так мучивший Риту у залива, на удивление стих. Воздух сделался неподвижным, чистым и сладким, пахнущим близкой весной, дымом из дворцовых труб и сочной хвойной свежестью от разлапистых елей, росших у самого края поля.

Маргарита сидела в резных деревянных санях, в тяжёлой собольей шубе и до самых подмышек укутанная в плотный шерстяной ковёр. Физическая боль уступила место другой — внутри по-прежнему горели обида и глухая тоска разбитого сердца. Осознание того, что прибалтийский граф просто поигрался с ней, изволив утолить своё тщеславие поцелуями с ней, леденящим комком сидело в груди. Вся её гордость бунтовала против этого позора, но стоило коням сорваться с места, как утренняя хмарь начала стремительно выветриваться из головы.

Сани, обитые изнутри вишнёвым бархатом, шли по насту невероятно легко и плавно. Сам тринадцатилетний Мишель Голицын, набычившись и натянув до самых ушей соболью шапку, с самым важным и гордым видом восседал на облучке. Он лихо орудовал вожжами, прикрикивая на четвёрку породистых вороных коней, чьи попоны были расшиты серебром. Снежная пыль веером летела из-под копыт, обжигая лицо мелким, колючим холодом, принося удивительную, хмельную лёгкость.

Рядом с Ритой, тесно прижавшись плечом к плечу, сидела великая княжна Наталья Алексеевна в роскошной собольей накидке, восторженно пищавшая при каждом крутом вираже. Следом за ними, весело звеня колокольчиками, катились вторые сани. Ими умело управлял Пётр Шереметев, со смехом подгоняя лошадей, а в глубине его экипажа устроились шестнадцатилетняя Мария Головкина и четырнадцатилетняя Наталья Шереметева, укутанные в песцовые меха. Дочерей Меншикова на лугу не было — Сашка сдержал слово, батюшка их не пустил, и Рита внутренне праздновала эту маленькую победу своего женского круга.

— Глядите, глядите, Мария Дмитриевна! — Пётр Алексеевич, летевший верхом на резвом сером в яблоках жеребце чуть левее саней, азартно взмахнул треуголкой. Цесаревич сегодня напрочь забыл о своей царской напыщенности. Мальчишка просто упивался свободой, его глаза блестели, а из-под копыт его коня летели огромные комья мокрого снега. — Иван! Одоевский! Догоняйте!

Верховые мальчишки с весёлым, нестройным ором неслись следом, взрывая сугробы. Меншиков и Прозоровский отставали, шутливо толкая друг друга стременами, а Одоевский держался в седле с истинно кавалерийской грацией. Иван Долгоруков ехал поодаль, у самого правого крыла ритиных саней. Восемнадцатилетний гвардеец был подчёркнуто трезв и собран, но стоило ему поймать взгляд Риты, как на его раскрасневшемся от мороза лице расцвела мягкая, искренняя улыбка. Иван приехал сюда исключительно ради того, чтобы развлечь её, отвлечь от тяжёлых мыслей, и Рита чувствовала эту безмолвную, тёплую поддержку.

Маргарита ловила его пристальный, преданный взор и понимала: Иван ждёт её знака, он переполнен невысказанными словами, но на людях держит строгую, взрослую дистанцию.

Сани со свистом вылетели к подножию огромной искусственной горы, выстроенной лакеями у края луга. Гора была залита водой, обледенела и сверкала на солнце, как громадный алмаз. Наверху уже суетились Антиох и маленький Миша Волконский, притащившие из усадьбы широкие деревянные салазки, обитые рогожей. К ним жался десятилетний Ваня Горчаков, робко поправляя огромный шарф своего грозного отца, начальника сыска Романа Фёдоровича, и с восторгом разглядывая крутой ледяной спуск.