Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 190 – Есения Серафим

Брат сидел напротив, насупившись и скрестив руки на груди. В его глазах плескалась суровая, мужская гордость, уязвлённая тем, что сестре пришлось в одиночку вымаливать его жизнь у диктатора. На его лице не осталось и следа от привычного ехидства.

— Отвечай прямо, — процедил Сербан, подаваясь вперёд. — Какую цену ты заплатила этому ироду?

Рита резко оборвала свой истеричный смех, утирая щёку ладонью в перчатке.

— Я выставила Лёвенвольде виноватым, Сербан. Я скормила Данилычу отличную, жирную кость. Сказала, что указы царицы — это вовсе не бабья ревность, а тонкий немецкий заговор Остермана и камергера, которые пытаются руками государыни расчистить место вокруг Петра для своих ставленников. Меншиков так взбесился, что чуть дубовый стол напополам не согнул. Он панически боится немцев.

Она перевела дыхание, ловя преданный, заискивающий взор Ивана у своих ног.

— Меншиков лично заблокирует указ Военной коллегии. Ты остаёшься в полку, под его присмотром, а Антиоха не тронут в Академии. Немцам он эту победу не отдаст.

— Господи... — Антиох с глубоким, судорожным облегчением уткнулся лбом в её плечо, его пальцы наконец разжались. — Спасены...

— Не радуйся раньше времени, малый, — Сербан хмуро зыркнул в окно, на мелькающие питерские сугробы, но Рита заметила, как расслабились его широкие плечи под кафтаном. Брат повернулся к ней, и в его взгляде мелькнула глухая, неохотная благодарность. — Данилыч — волк матёрый. Он за просто так подарков не делает. Каковы его условия?

— Суды в Сенате по поводу нашей подмосковной вотчины остаются в силе, — твёрдо произнесла Рита, возвращая себе хладнокровие. — Недоимки с нашего рода взыщут до единой копейки, земли мы пока теряем.

— И всё? — с прищуром зыркнул на неё Сербан. — Слишком легко отделались. Договаривай давай.

— Меншиков пригрозил мне самой страшной расправой, если наш салон хоть в чём-то пойдёт против его воли. Но это всё пустяки, господа. Главное — вы оба живы, свободны и остаётесь в Петербурге, а с долгами и судами мы как-нибудь разберёмся позже.

Антиох как-то болезненно глянул на Сербана, — тот хмуро смотрел на сестру, приподняв одну бровь.

Карета катилась в темноте, увозя их прочь от Меншиковского дворца. Иван Долгоруков молча сидел рядом, ловя каждое её слово, а внутри Маргариты упрямо крепла злая решимость: этот раунд они выиграли, и теперь камергеру Лёвенвольде придётся ответить за свой субботний капкан.

Карета наконец затормозила у крыльца особняка на Миллионной. Братья первыми вышли наружу, давая Рите возможность спокойно покинуть экипаж. Иван Долгоруков помог ей спуститься на заснеженный тротуар, бережно придерживая за локоть, чтобы она не оступилась.

Они остановились у самых дверей прихожей. Иван долго молчал, комкая в пальцах треуголку, а его лицо, подсвеченное тусклым уличным фонарем, казалось каменным. Услышанное в карете про подвалы Меншикова и про интриги Лёвенвольде зажгло в гвардейце глухую, тяжёлую ярость. Настал момент прощания, и парень, низко поклонившись, глухо произнёс:

— Доброй ночи, Мария Дмитриевна. Извольте ложиться и ни о чём более не печься. Своё слово я держу.

Рита кивнула, кутаясь в соболью шубу, и вошла в дом. Иван же, едва за ней закрылась дубовая дверь, круто развернулся. На его губах застыла злая, упрямая усмешка, а пальцы крепко сжали эфес шпаги. Гвардеец принял своё собственное, скрытое решение на эту ночь. Оставлять прибалтийскому лису Лёвенвольде право безнаказанно ломать жизнь Марии он не собирался, и его ботфорты быстро зашагали прочь по тёмной заснеженной улице.