Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 191 – Есения Серафим

Ночью Рите не спалось. Она долго ворочалась на жёсткой фрейлинской постели, стараясь не ложиться на израненную спину, но сон не шёл. Тревога накатывала волнами, мешая дышать. В голове лихорадочно крутились слова Меншикова и зловещее лицо угасающей царицы. Рита не могла быть спокойна. Она понимала, насколько шаткой была эта ночная победа. Что, если Меншиков уже наутро переговорит с Екатериной, и они вместе разгадают её маневр? Что, если Светлейший князь решит, что Кантемиры ему больше не полезны, и всё пойдёт прахом, а Сербана на рассвете всё равно закуют в кандалы?

Ей жизненно необходимы были дополнительные, железные гарантии того, что Сербан и Антиох будут в полной безопасности. Полагаться на одного лишь диктатора было неразумно.

Маргарита поднялась с постели, набросила на плечи тёплый шерстяной платок и зажгла одинокую свечу у бюро. Единственным человеком, который мог повлиять на царицу с другой стороны и заблокировать кавказский указ из самой государевой опочивальни, оставался Рейнгольд. Пора было надавить на него невзирая на пощёчину и обиду. Пальцы Риты быстро, без колебаний черкнули короткую, резкую записку на безупречном французском языке. Никаких нежностей — только сухое, требовательное повеление явиться.

Она тайно вызвала верного лакея Кантемиров и велела немедля везти бумагу во дворец, передав её лично в руки камергеру, подальше от чужих дворцовых глаз. Встреча должна была состояться на нейтральной территории, на глухой окраине Галерной гавани завтра на рассвете, где их никто не смог бы подкараулить. Рита должна была решить все свои проблемы до встречи на конной прогулке с молодым кругом в одиннадцать.

До самого рассвета Рита так и не смогла сомкнуть глаз. В предрассветных, серо-синих сумерках, когда особняк на Миллионной ещё спал глубоким зимним сном, она поднялась с постели. Акулину будить не стала — лишние слёзы и причитания девки сейчас были ни к чему. Рита оделась самостоятельно, обходясь без тугого корсета. Она укуталась в тёплую соболью шубу, повязала платок и, стараясь не шуметь сапожками, пробралась через чёрный ход во двор, а оттуда на конюшню. Растолкав заспанного кучера, Рита коротко приказала немедля подавать лёгкие сани. Время шло на минуты.

Сани Лёвенвольде уже стояли у обледенелого причала, сиротливо темнея на фоне скованного льдом залива. Февральский ветер здесь, на просторе, дул по особенному колюче, швыряя в лицо сухую снежную крупу.

Рита вышла из саней, придерживая полы шубы, и сделала несколько шагов по скрытому насту. Дверца кареты графа распахнулась, и Рейнгольд плавно ступил на снег. Действительный камергер был в тяжёлом тёмном плаще, без парадного лоска и пудры, но его породистое лицо казалось высеченным из камня. В его серо-голубых глазах не было вчерашней растерянности или мольбы о прощении. Лёвенвольде не был чувствительным мальчишкой вроде Ивана, он был кулуарным хищником, и сейчас, на этом морозном ветру, его натура вернула себе привычную холодность и твёрдость.

Они остановились в двух шагах друг от друга, разделённые свистом вьюги.

— Вы изволили вызвать меня средь ночи на край империи, Мария, —сухим тоном заговорил Рейнгольд, крепко сжимая набалдашник трости. В его голосе звенело глухое раздражение. — Вчера в галерее вы сочли возможным наградить меня пощёчиной и толкнуть в грудь, а нынче тайно присылаете лакея с депешей. Чего вы добиваетесь? Думаете, я стану вечно терпеть ваши молдавские капризы?